Дмитрий Чернышков. НИ ПО КАКОМУ ПОВОДУ

вы мне приснились обе в этот раз к чему бы это а к чему бы это зовёт меня к себе одна из вас лица второй не видно из-за света я не любил хозяйкино жильё куда она не раз меня пускала но я зато любил саму её да и теперь когда её не стало пучок перцепций только и всего казалось бы что есть что нет и ладно расплатимся добром за всё добро сказал поэт а зло оно бесплатно как много на снегу сегодня птиц как жалко что на всех не хватит корму ты доросла до собственных границ и обрела законченную форму мы не встречались много-много лет где ты теперь моя больная юность но как сказал один другой поэт она во мне створожилась свернулась звезда полынь засохший чернобыл и прежде чем пуститься вниз по лете мне хочется спросить о чём я был как будто кто-то может мне ответить

Как хорошо, что я больше не способен чувствовать в полную силу, иначе бы при воспоминаниях об утраченном меня охватывало отчаяние. Наверное, слишком многое вошло в моё зрение и впитало моё малокровное сердце – и я устал чувствовать в полную силу, поэтому теперь вижу только то, что мне показывают.

Когда случается что-то хорошее, я вспоминаю о тебе и твоей улыбке. (Сколько помню, ты всегда улыбалась мне. И многим другим.) Пытаюсь представить тебя без неё – и почему-то не получается… Так те, чья жизнь давно прекратилась, весело смотрят на нас со старых фото, не имея к веселью ни малейшего повода, и мы видим то, что нам показывают.

Сколько помню, ты всегда шла впереди и никогда не оглядывалась, а мне так хотелось забежать вперёд, и увидеть твоё лицо, и глядеться в него, как в собственное отражение. Но ты всегда шла впереди меня, не оборачиваясь, и по лицам встречных прохожих я с отчаянием понимал, что ты улыбалась и им тоже… Но, помня твою улыбку, я совершенно не помню твоего лица. А ведь мы видим только то, что нам показывают.

Когда долго думаешь об этом, то посещает странное состояние: как будто все ушли в гости, а ты оставлен дома, где кроме тебя – только часы на стене, и всё, что ты можешь, – это смотреть, как лепится к оконному стеклу снег, и твой маленький лоб становится всё более горячим… Но мы видим только то, что нам показывают.

Я вижу смутные очертания летнего города, горячий асфальт, к которому липнут пушинки тополя; я вижу то, что может быть выражено только воскликами саксофона, слабеющими в отдалении, и солнечными зайчиками в зеркалах и витринах. Ты идёшь далеко впереди, как и всю эту жизнь – не останавливаясь, и пересекаешь оживлённый перекрёсток; я, утирая испарину, прибавляю шагу в надежде сровняться, но ты уже свернула за угол, и мне не догнать тебя, уже не догнать.

Он прожил так долго, что умерли все, кто мог уличить его во вранье. Осанна!

Всю жизнь писавший о чести и совести, никогда не имея ни того, ни другого, он теперь — воплощённая совесть и честь.

Президенты, сменяя друг друга, шлют ему поздравительные телеграммы с одинаковым текстом.

Все хотят пожать его дряблую руку, все хотят успеть сфотографироваться на память.

Он немного устал, но, пожалуй, даст ещё одно эксклюзивное интервью.

Смотрит на тёмную реку старик и вспоминает по имени всех, кого предал.

Ласково треплет ветер его седину. К вечеру вновь холодает.

Немецкая классическая философия, русская классическая литература. Сколько же неотвеченных, неподъёмных вопросов и сколько догадок, встреченных так недоверчиво, хмуро.

Немецкая философия твёрдо знала, знала наверняка: никто кроме немцев не поймёт того, что она сказала, а сказано — на века. Каждому сызмальства там знакома, выведет немец легко любой формулу нравственного закона по звёздному небу над головой.

А русская литература точно ведала: к этому небу в алмазах — и ныне, и присно, и вечно впредь — плестись нам за псами-немцами следом, а значит, пока что надо страдать и терпеть.

В одном сошлись они, под Сталинградом потолковав: штык — молодец, а пуля — всего лишь дура. Но кто виноват оказался из них, кто прав: немецкая философия или русская литература, — никто не помнит уже. И никто уже не рассудит (хоть правда — всегда лишь одно из двух) русскую душу, мерцающую в сосуде, и тот, что веет над ним от века, германский дух.

если на ночь читаете сартра или скажем альбера камю вероятность того что назавтра вы проснётесь стремится к нулю я поэтому больше не буду про что может навеять печаль вы не пейте не пейте цикуту – выбирайте с полонием чай

да спасибо хотите печенья? и неважно что там на душе – если это имело значенье то теперь не имеет уже всё проходит и всё остаётся тряпка наши замоет следыи поэтому он подаётся со стаканом холодной воды

что ты видишь с холодного неба беспричинного света звезда? подарите мне что-нибудь мне бы только долгого крепкого сна все подарки смешны бесполезны – я всегда апельсины дарю а тебя я запомню у бездны с чашкой кофе на самом краю

Пощады прошу, Государь! Пощади этот мелкий трусливый скот, который поддержит любого победителя, встанет на колени перед любым завоевателем. Пощади ради их сыновей, – может быть, кто-то из них однажды напишет великую книгу, сочинит великую музыку, изобретёт велосипед или даже откроет Америку. Пощади ради их дочерей, – может быть, однажды родят они Моцарта или Колумба…

Может, их сыновья ничего не откроют, не изобретут, не напишут и не сочинят. Может, их дочери будут рожать, как всегда, только выблядков. Но тогда сыновья сыновей и дочери их дочерей, может быть, себя выкуют заново. Ну а если у них не получится, то подари этот шанс их бесчисленным правнукам…

Если без толку всё, государь, – они просто исчезнут и землю удобрят твою, на которой и произрастут твои лучшие астры.

Вот уже дорожки подсыхают, несмотря на скудные лучи. Вот товарищ Сталин подыхает в луже остывающей мочи… Впрочем, я могу сказать заранее: жизнь – не только вид существования этих, как его, белковых тел, а ещё – искусство умирания.

(Чувств ничьих задеть я не хотел.)

Гей-парад ли, крестное ли шествие иль иная мерзость без прикрас, – с миром как с отсутствием божественного слишком много сталкивался раз. Сколько же испытано, отвергнуто, сколько было даром вбито сил…

Михаила Юрьевича Лермонтова я уже намного пережил.

Всё кончается ровно тогда, когда нужно кончаться…

По ночам почему-то опять холода. Пригревает нечасто.

Скоро смолкнут все флейты в росистом саду, доиграют свирели. Я сюда уже вряд ли когда-то приду…

Догорают сирени. Кое-где пробиваются сполохи лишь угасающих яблонь.

И не сделаться, нет (наступает великая тишь), сокровенному – явным.

И не будет уже ничего: ни страданья, ни горя.

(Этот возглас далёкий случайный тревожный ночной…)

Будет что-то другое.

Об авторе: ДМИТРИЙ ЧЕРНЫШКОВ

Родился в Бийске. Окончил Алтайский государственный технический университет. Журналист. Кандидат философских наук. Автор и ведущий радиопередачи о поэзии «Антология» (2008 - 2013).

Участник Форума молодых писателей России (2007 - 2011). Стипендиат Федерального агентства по культуре и кинематографии (2006). Финалист Независимой литературной премии «Дебют» (2005), Илья-премии (2007), Международной поэтической премии «Содружество дебютов» (2008). Призёр V Фестиваля одного стихотворения (Минск, 2012).

Публиковался в журналах «День и ночь», «Дети Ра», «Литературная учёба», в газетах «Литературная Россия», «Литературная газета», «Московский литератор», «Книжевне новине» (на сербском языке) и др.скачать dle 12.1