1 770 количество просмотров--> Олег Коленко, Хабаровский филиал МНТК «Микрохирургия глаза»: Когда глаза глядят

Гость редакции номере газеты «Молодой дальневосточник XXI век» — Олег Владимирович Коленко, заместитель директора по медицинской части Хабаровского филиала МНТК «Микрохирургия глаза», кандидат медицинских наук, доцент

— Как вам работается, Олег Владимирович, в нынешнее кризисное время? Все жалуются, страдают (или играют в страдания?), а вы?

— Очень неплохо работаем. Недавно наш директор Виктор Васильевич Егоров был в Москве в головной организации на директорском совещании. Подводили итоги работы комплекса за девять месяцев. Наше учреждение находится на втором месте среди всех филиалов. Если говорить про основную нашу продукцию — выполнение сложных высокотехнологичных глазных операций, то мы имеем плюс шесть процентов к прошлому году. А в прошлом был рост к предыдущему.

Мы занимаемся еще и консультативной работой, консервативным лечением, но это дополнение, а в зачет идут только операции. И количество их все последние десять лет увеличивается. Кажется, больше уже некуда. Но находим резервы: берем новых врачей, внедряем новые технологии, покупаем новое оборудование.

— Вы говорите, операций все больше и больше. Мы что — слепнем от нашей замечательной жизни?

— Есть такое. Например, больных сахарным диабетом в мире за последние двадцать лет стало больше в два раза. Соответственно, у них чаще поражаются органы зрения. И, к сожалению, эта болезнь может приводить не только к значительной потере зрения, но даже к слепоте.

Мы отмечаем увеличение частоты такого заболевания, как возрастная макулярная дегенерация (а это одна из основных причин слабовидения, слепоты у пожилых). Причиной этой болезни является возраст. Пожилых становится больше. Еще лет тридцать назад встретить 90-летнего человека было редкостью, а сейчас запросто. И болезней глаз, соответственно, больше.

Значительной проблемой современности является близорукость. Это одно из основных заболеваний органов зрения. Почти треть населения страдает этой аномалией рефракции.

Больных становится больше, а клиники прежние. В следующем году нашему филиалу будет тридцать лет. За это время никакой другой офтальмологической клиники на Дальнем Востоке не создано.

— Ну, почему — есть же частные…

— Есть. В прошлом году Хабаровский филиал МНТК «Микрохирургия глаза» выполнил 25169 операций. Какая частная клиника может с нами сравниться?

— Да и обеспечение оборудованием…

— Дело даже не столько в оборудовании. Частная клиника не возьмется за пациента, если не будет значимой прибыли. Иначе на что она будет жить? Частная клиника не возьмется за лечение комплекса проблем — у нее нет таких возможностей.

— Можно подробнее?

— Например, мы занимаемся лечением больных с внутриглазной злокачественной опухолью. Их бывает 15-20 в год. Раньше таким больным удаляли глаз вместе с опухолью в расчете, что это сохранит человеку жизнь. Но жизнь показала, что все не так просто. Есть исследования, которые доказывают, что при удалении глаза частота распространения опухоли увеличивается. И риск гибели человека не становится меньше.

А мы сейчас выполняем органосохранное лечение. То есть лазерным лучом уничтожаем опухоль, сохраняя и глаз, и зрение, и зачастую жизнь. Для таких операций нужно специальное лазерное и ультразвуковое оборудование, особые линзы и препараты. Если все посчитать, в частной клинике такая операция обойдется в миллион рублей. Заплатит ли человек?

Мы от таких операций не получаем значимой прибыли. Но мы живем на Дальнем Востоке и понимаем его особенности. Раньше мы таких больных отправляли в Москву, где делали операцию. А через три месяца опять надо было ехать в Москву на осмотр. И это превращалось в пожизненное постоянное наблюдение в столице. Однако московские клиники (а их всего 2-3, которые занимаются лечением меланомы хориоидеи) не могут вылечить всю страну. Понимая это, мы взяли на себя такую ответственность.

А частная структура такой проблемой заниматься не будет. Она может заниматься лазерным лечением, не требующим очень дорогого оборудования, специальных операционных и т.д. Она может делать хирургию катаракты. А хирургией отслойки сетчатки, диабетических изменений внутри глаза, хирургией глаукомы, как правило, частные структуры не занимаются. Потому что это очень затратно и не приносит значимой прибыли. Это сложно и с точки зрения организационной: необходимо приобретать оборудование, обучать специалистов и т.д.

Частные структуры могут исполнить индивидуальные желания тех, кто хочет лечиться в очень комфортабельных условиях. А мы, делая более 200 операций в день, создаем стандарт, который позволяет хорошо покушать, отдохнуть, получить лечение и с хорошим настроением вернуться домой. Если кто захочет ресторанного питания, наверное, может обратиться в частную клинику или в зарубежную.

— Да, кстати, вы рекомендуете пациентам лечение за границей?

— Нет, не рекомендуем. Я знаю очень мало людей, кто делал бы за границей офтальмологические операции. Видимо, народ видит альтернативу — качественное лечение в Хабаровске.

— Более 25 тысяч прооперированных пациентов — это со всего Дальнего Востока?

— Да. Пациентов Хабаровского края — в пределах 60 процентов.

— Из территорий приезжают пациенты на своевременное лечение или с запущенными болезнями?

— Однозначно сказать нельзя.Все зависит от первичного звена. На днях мы проводили очередное заседание Приамурского офтальмологического общества, куда входят все специалисты этого направления нашего края. На заседание приехали врачи из Приморья. Было выступление о лечении глаукомы. Проблема выявления глаукомы на ранних стадиях стоит очень остро. Когда мы лечим таких пациентов, эффективность высокая. Лечение глаукомы в далеко зашедших стадиях гораздо менее эффективно.

— Как пациенту узнать о ранней стадии?

— Начиная с 40 лет, надо измерять глазное давление. Даже не имея никаких проблем со зрением, человеку самому надо идти к офтальмологу и пройти тесты. Второе — это роль работодателя. Организации должны бы проводить диспансеризацию своих сотрудников. Ваша проводит? Не проводит. И многие не проводят. Стало быть, нет раннего выявления. А мы проводим диспансеризацию всех своих сотрудников, хотя никто нас не обязывает. И вот здесь уже роль государства: надо так устроить, чтобы каждый проходил диспансеризацию, и многие болезни, в том числе болезни глаз, выявлялись на ранних стадиях.

— А я ходила на медосмотр и пожаловалась офтальмологу, что не вижу титры на телеэкране. Он меня «успокоил»: «Зачем вам видеть титры, вы же не снайпер».

— Понятно. Сработал человеческий фактор. Проблема ранней диагностики многогранна. Есть фактор технической оснащенности первичного звена, что требует денег. Еще фактор обучения работе на современном оборудовании, что подчас забывают или не хотят делать.

— Как попасть в вашу клинику на операцию?

— У нашего филиала четыре источника финансирования. Основной — это средства Фонда обязательного медицинского страхования. За краевых пациентов платит краевой фонд, за дальневосточников платят фонды их территорий. Минздрав РФ выделяет деньги на высокотехнологичные операции. Есть добровольное медицинское страхование, когда организации платят за своих сотрудников. Или люди сами себя страхуют, и за них платит страховая компания. И последнее, когда за лечение человек может заплатить сам.

Попасть на операцию одинаково просто. Должно быть направление офтальмолога. Оно отправляется по почте (Хабаровск, ул. Тихоокеанская, 211), его рассматривают специалисты, и если есть необходимость, человеку отправляют письмо-приглашение. По электронной почте процедура такая же. Оплату за лечение производит, как я уже сказал, либо фонд, либо страховая компания, либо сам человек.

— Многие хотят попасть к вам просто на обследование. Это реально?

— Вообще-то наш центр — хирургический. Мы не можем широко заниматься обследованием, для этого существуют поликлиники и диагностические центры. Но, понимая, что есть потребность в консультативной помощи, мы создали лечебно-диагностическое отделение в Хабаровске на улице Комарова, 3.Там услуги платные. Туда может прийти любой желающий без направления, без хабаровской прописки, приезжий и т.д. И если есть потребность в операции, его там же и запишут.

— Есть ли очередь на операции?

— Какая-то очередь всегда будет. 200 операций в день — это некий потолок, мы не можем на имеющихся площадях и физически, и технически сделать в день 400 или 600 операций.

— Очередь зависит от возможностей или от финансов?

— От финансов тоже, разумеется. Если их достаточно, работаем планомерно. А к концу года, когда средства заканчиваются, то поток сокращается и очередь несколько увеличивается. В среднем в зависимости от операции очередь составляет один-два-три месяца. Если показания к проведению лечения срочные, например, при лазерной коагуляции сетчатки у недоношенных младенцев с ретинопатией или при остром приступе глаукомы, то операция выполняется в тот же день.

— Чего больше бояться: катаракты или глаукомы?

— Катаракта — это устранимая слепота. Человеку сделали операцию, и он видит на все сто.

Глаукома — одна из немногих болезней, которая может приводить к полной слепоте. Когда человек не видит не только предметы, но теряет способность видеть даже свет. Эта слепота неустранимая.

— А как компьютер (жесткое излучение) влияет на зрение?

— Я в это не верю. Когда говорят о фильтрах на экран, о кактусах возле компьютера… Но влияние зрительной нагрузки на формирование близорукости однозначно. Люди, которые с утра до вечера читают или работают на компьютере, имеют больше проблем со зрением, чем те, кто глаза не напрягает. Мне кажется, это понятно. Возьмем китайцев и японцев. Мальчики и девочки поголовно ходят в очках.

— Скажите, достаточно ли федеральных денег на высокотехнологичные операции?

— Нас всегда спрашивают, сколько мы можем сделать высокотехнологичных операций? Мы пишем определенный запрос в головную организацию. Она собирает запросы всех филиалов и идет в Минздрав. Министерство выделяет определенную сумму и распределяет ее филиалам по запросам, но пропорционально своим возможностям.

Что происходит дальше? У нас есть четкий план. На этот год было по плану 650, но выделили дополнительные деньги, в общем получается 670 высокотехнологичных операций. Много это или мало? Пока достаточно. Это суперспособ лечения, высокозатратный, требующий определенного набора оборудования и медикаментов, наличия особенной технологии.

— Цена таких операций — миллион рублей или больше?

— Нет, у нас нет операций на миллион. Их цена от ста тысяч рублей и меньше.

— Я могу по своим показаниям прийти в вашу клинику на платную высокотехнологичную операцию без очереди?

— Да, у нас официально существует такая платная услуга. Но таких операций мало. Есть клиники, где со временем количество платных операций растет, а у нас уменьшается год от года. Причина? Думаю, мы не зря работали три десятка лет, и народ понял, что можно за счет бюджета получить абсолютно такую же помощь — зачем платить?

— Вы назвали цену операции. Но к ней же надо добавить стоимость проживания и т.д.

— Действует стандарт. Сегодня человек поселился, его осмотрели и завели карту. Завтра сделали операцию. Послезавтра выписали. Минимум проживания в клинике — минимум затрат.

— Еще вопрос о ценах. Делают операцию по катаракте. Если ставить российский хрусталик, то его цена войдет в оплату ФОМСа. Если израильский, который будет служить двадцать лет, то надо заплатить за него тысяч пятнадцать. Если американский, который прослужит всю жизнь, то надо заплатить тысяч двадцать пять. Есть такая градация?

— Есть градация, но не такая. Рассказываю. Любой хрусталик — это кусок пластмассы, который сохранится гораздо дольше, чем живет человек. В нашем филиале в настоящее время в стоимость проведения операции за счет средств ОМС входит современный, как правило, импортный хрусталик.

Про российские хрусталики: к сожалению, их все меньше и меньше.

— Потому что их надо производить. Необходимо создавать современное производство. Наверное, легче купить за рубежом и затем продать на российском рынке.

— Так ведь импортозамещение…

— Импортозамещение — теоретическое, а практически хрусталики импортные. Существуют и российские современные хрусталики. Иногда в особых случаях при осложненных моментах они являются прекрасной альтернативой импортным. Однако в массовом применении сейчас импортные хрусталики. Самых разных стран. Китайских нет. Появились хрусталики, которые условно дают возможность видеть и вдали, и вблизи, с различными фокусами. Но это больше интересно молодым пациентам. При возрастной катаракте у пожилых людей преимущества таких хрусталиков очень сильно нивелируются.

В этом году наш филиал включен в клиническую апробацию торических интраокулярных линз. Сейчас нам выделены деньги Минздравом России, чтобы мы имплантировали такие хрусталики, одновременно решая две проблемы: мутный хрусталик меняется на прозрачный и проводится коррекция астигматизма. В этом году мы планируем выполнить 20 таких современных операций, и такая работа будет проводиться три года.

— Вы обещали рассказать про оборудование.

— Современные технологии подразумевают современное диагностическое и лечебное оборудование. Этот процесс бесконечен, и мы постоянно приобретаем новое оборудование.

— А кто вам сказал, что надо приобретать новое — ну и работали бы на старом.

— Чтобы понять, что «надо», надо постоянно общаться с коллегами — ездить в Москву, в заграничные клиники, читать российскую и зарубежную литературу и иметь свой опыт. Большой выигрыш дает то, что «Микрохирургия глаза» — это единая система. Нам не надо напрашиваться к кому-то на визит в клинику. Мы ездим к своим.

Кроме того, наша головная организация ежегодно проводит несколько клинических конференций по разным направлениям. Собираются врачи всех российских филиалов, приезжают зарубежные специалисты, идет обмен информацией и опытом.

— Какие суммы выделяются вам на новое оборудование?

— Конкретные суммы на новое оборудование нам не выделяют, у нас другая система. Нам выделяется финансирование на выполнение операций. Одна стоит три тысячи рублей, другая — десять, третья — тридцать, четвертая — шестьдесят. При какой-то операции вводится лекарственное средство, которое только само стоит сорок тысяч рублей. Все зависит от сложности операции. И с каждой операции некую сумму мы условно можем потратить на оборудование. Чем больше сделаем операций, тем больше сумма. Москва собирает заявки всех филиалов на покупку оборудования и проводит торги — оптом выгоднее. Вот сейчас нам купили очень современное катарактальное оборудование, с помощью которого можно выполнять операции на более высоком уровне. Что-то мы покупаем сами, но там есть ограничения. В частности, мы обязаны цену согласовать с головной организацией.

— Вы ездите за границу: куда и зачем?

— Раз в год в Европе проводятся две конференции. Одна объединяет европейских ретинальных специалистов. В этом году она проводилась в сентябре в Барселоне. Вторая объединяет катарактальных и рефракционных хирургов, она была в октябре в Лиссабоне. Мы регулярно участвуем в этих конференциях, смотрим новинки на выставках, слушаем доклады, выступаем сами. К примеру, в Барселоне я выступал с сообщением.

— На английском, на испанском?

— На английском. В Лиссабоне выступал с докладом другой наш врач — заведующий отделением катарактальной хирургии Ярослав Владимирович Белоноженко.

— У ваших врачей высокая квалификация?

— Высокая. Но тем не менее из шестидесяти шести наших врачей ежегодно примерно двадцать человек проходят обучение. Конференции сюда не относятся. Они слушают лекции, посещают практические занятия, повышают свой уровень компетенции.

— У вас стабильный коллектив или проходит ротация?

— У нас очень стабильный коллектив, немало врачей, медицинских сестер, специалистов, которые работают со дня основания филиала. Мы сделали ставку на обучение молодых врачей, медсестер, оптометристов в своем коллективе. И считаем, это самый лучший вариант. То есть после вуза приходят молодые специалисты и мы их учим, готовим под нужды филиала. Так повелось с самого начала. Когда Виктор Васильевич Егоров тридцать лет назад создавал филиал, он набрал врачей из выпускников хабаровского мединститута. Сначала хирурги выполняли базовые, стандартные операции. Постепенно осваивались новые технологии, новые отрасли. Потом мы стали специализироваться. Возникла лазерная, витреальная, рефракционная лазерная хирургия. Это развитие продолжается и в настоящее время. Например, на наших глазах возникла и активно проникает во все отрасли офтальмологии фемтолазерная хирургия.

— МНТК — это межотраслевой научно-технический комплекс. Расскажите о научной составляющей вашей работы.

— Да, мы должны не только операции делать, но и заниматься наукой, и придаем ей большое значение. Каждый врач, который у нас работает, имеет утвержденную научную тему, определенное научное направление, он должен производить определенную научную продукцию. То есть он должен проводить исследования, публиковать работы, выступать с сообщениями или докладами. Любой наш врач — участник любой конференции — отправляет организаторам тезисы о результатах своей научной работы. Организаторы смотрят, выбирают актуальные темы и приглашают выступить с сообщением. Так было, например, по Барселоне, куда меня пригласили выступить с докладом.

— У вас какая тема была?

— Лечение ретинопатии у недоношенных детей. Это очень серьезная проблема. У недоношенных она очень часто возникает. Ребенок о ней никак не заявит. Родители не видят ее признаков. А когда узнают, может быть поздно — у ребенка развилась отслойка сетчатки и он ослеп. Мы стали заниматься этой проблемой в 2008 году впервые на Дальнем Востоке, когда стали выполнять лазерную коагуляцию сетчатки.

Хотя первые хирургические операции мы делали еще с 2004 года, когда у таких детей уже развивались тяжелые осложнения в виде отслойки сетчатки. А с 2008 года мы стали выполнять превентивные операции, то есть предупреждающие развитие отслойки сетчатки. И таким образом большинству детей сохраняли зрение.

Сейчас, кстати, мы включились в международное клиническое исследование, которое выполняется на нашей базе в нашем филиале. Сравниваем введение специальных лекарственных препаратов с эффективностью коагуляции сетчатки.

— В каком возрасте вы делаете эти операции?

— Мы берем детей на операции в возрасте от месяца до двух месяцев от рождения.

— Что значит «берем»? Где? На каком основании?

— Недоношенные дети находятся в Перинатальном центре. В таком возрасте определить, что ребенок не видит, нельзя. Что нужно делать? Если ребенок рождается в 25 недель, если его вес меньше одного килограмма, то в возрасте одного месяца он в обязательном порядке должен быть осмотрен офтальмологом Перинатального центра. Если офтальмолог обнаружил патологию или предпосылки к развитию этой патологии, этого ребенка осматривают чаще — один раз в 3-10 дней. При наличии показаний к проведению операции ребенка направляют к нам. За год такие лазерные операции мы делаем примерно тридцати маленьким пациентам. И, несмотря на все эти наши достижения, мы выполняем еще порядка полутора десятков хирургических операций при тяжелых, далеко зашедших стадиях.

— Так мы что — впереди планеты всей в этом деле?

— Если говорить о названном мною международном исследовании, то судите сами. Оно проводится в разных странах. Из России было отобрано всего четыре таких центра (вместе с нами), где лечат детей с ретинопатией и которые соответствовали жестким требованиям по опыту, оснащенности и т.д.

— Исследования на детях… Какая-то тревожная формулировка.

— Ну это же не просто так: захотели и делаем! Существуют четкие критерии отбора и показания к лечению. Мы разговариваем с родителями, объясняя смысл операции, получаем их письменное согласие. На это всегда требуется разрешение этического комитета. Такие исследования всегда проводятся с разрешения и под контролем Минздрава России, которое говорит: да, в Хабаровске (или других центрах) можно проводить исследование препарата. Почему это надо? Лазерное лечение не всегда может помочь — это не панацея. Поэтому важны разные методы.

— Какие еще есть новые технологии?

— Я всю жизнь занимался лазерной хирургией и много лет был заведующим отделением лазерной хирургии до нынешней должности. Мне очень близка эта тематика. И я рад, что в настоящее время она стала очень активно развиваться.

Сейчас лазерную технологию мы активно внедряем в классическую хирургию катаракты. Появилась очень интересная фемтолазерная хирургия — очень короткое лазерное воздействие. С помощью фемтолазера можно воздействовать на хрусталик, рассекать его внутри глаза. Не разрезать скальпелем роговицу, а задать параметры на компьютере, нажать кнопку и фемтолазер начинает сам выполнять операцию в соответствии с индивидуальными параметрами глаза пациента. Хирург при этом выполняет минимум действий. Все происходит на непревзойденно качественно новом высоком уровне. Сейчас уже более десяти процентов операций катаракты мы выполняем с помощью фемтотехнологии — там, где для этого есть показания.

Используется фемтолазер и при пересадке роговицы. В филиале мы выполняем более 40 операций трансплантации роговицы в год.

Фемтолазер также используется в рефракционной хирургии. Операция выполняется с математической точностью.

— Рука не дрогнет!

— Правильно. Помимо этого, мы стали внедрять новые технологии при лечении диабетического макулярного отека, возрастной макулярной дегенерации. Внутрь глаза вводятся специальные самые современные лекарственные средства, которые влияют на процесс формирования сосудов внутри глаза, устраняют отек сетчатки. Это очень современная технология. Она активно развивается за рубежом, и мы ее развиваем на Дальнем Востоке. В год мы выполняем более полутора тысяч таких операций.

Очень много выполняем лазерных операций при глаукоме, являясь одними из лидеров в России. Хотя излечить глаукому невозможно, но можно контролировать внутриглазное давление, сохраняя зрение на долгие годы.

По диабетической ретинопатии мы также выполняем более полутора тысяч лазерных операций, что позволяет предотвратить слепоту у этих людей.

Мы делаем около трех тысяч высокотехнологичных витреальных операций в год. Это очень достойные цифры. И очень приятно, когда смотришь какую-нибудь знаменитую зарубежную клинику, сравниваешь со своей и понимаешь: мы — на уровне!

Хотя есть нюансы. Я был в одной университетской клинике Вены, где известная немецкая фирма «Карл Цейсс» внедряет свои разработки. Там прямо в операционной находится медицинский инженер, который изучает особенности работы разрабатываемого прибора, чтобы совместно с хирургами внести коррективы в свое изделие. Понятно, что пока они впереди, потому что там разрабатывают и внедряют новое оборудование. А мы только потом его купим и внедрим. Но у нас есть немало своих оригинальных исследований. К примеру, сейчас мы исследуем наш отечественный препарат. Это уникальная ситуация. За все годы, сколько я работаю, к нам впервые обратилась российская компания, которая производит наш отечественный антивирусный препарат. Мы оцениваем его эффективность в лечении вирусных заболеваний глаз.

— Скажите, пожалуйста, а морковка помогает сохранению зрения?

— Считается, что помогает. Но ее надо съедать ежедневно по 2,5 килограмма. Сумеете?

— Что-то у меня не то со зрением. По телевизору вижу одно, выхожу на улицу — вижу совсем другое… Вопрос: может, прийти к вам на обследование?

— Это не к нам. С таким вопросом надо к политикам обращаться. Тогда у вас наступит прозрение. А у нас вопросы только по зрению.