Страны и регионы бывшего «третьего мира» в условиях глобализации

«Современный мир не является глобализирующимся, а единствен­ная проблема, имеющая глобальный характер, — взаимодействие между “первым” миром и всеми другими, — заявляют в полемически острой статье В.

Фундаментальные процессы дифференциации сегодня уже затра­гивают не только индивидов, корпорации, классы, а целые государства и регионы. Нередко процессы дифференциации выражаются в край­ней форме конфликтов с применением вооруженной силы.

«В результате на смену угрозе глобальной войны пришли новые разновид­ности гражданских конфликтов и войн. Они плохо управляемы, поскольку, как правило, ведутся вне каких бы то ни было моральных и юридических норм и ограничений. Не случайно все чаще звучат сравнения современ­ного мира со средневековой эпохой хаоса. Целые регионы, прежде всего конфликтные, становятся некими «серыми зонами», где экономическая или иная деятельность оказывается или вовсе невозможной, или крайне ограниченной».

В таких «серых зонах» государство почти полностью утрачивает контроль, власть там приватизирована либо племенами и этнически­ми кланами (огромные пространства в Африке к югу от Сахары), либо преступными сообществами — чаще всего наркокартелями («золотой треугольник» на стыке Бирмы, Таиланда и Лаоса; Афганистан, Колум­бия), либо сепаратистскими и партизанскими движениями, правыми «отрядами самообороны». Все это делает глобализирующийся мир еще менее однородным.

По образному выражению известного американского ученого-международника Дж. Розенау, мир рубежа двух тысячелетий характе­ризуется «фрагмегративностью», т.е. одновременным действием разно­направленных тенденций к социальной фрагментации и интеграции. Более того, для него — «фрагмегративность» является важнейшей ха­рактеристикой «новой эпохи», в которую вступил современный мир.

Важно отметить, что в отличие от постиндустриальных государств Запада государства бывшего «третьего мира» являются объектами (или даже «жертвами»), а не субъектами глобализации, поэтому наиболее точно их взаимодействие отражает формула «асимметричной взаимо­зависимости», т.е. одновременно проявляются две разнонаправленные тенденции:

1) снижение зависимости Запада от периферии;

2) накопление и обострение экономических и социальных про­блем, для разрешения которых у стран этой части мира нет ресурсов.

Взаимообусловленные процессы глобализации и регионализации приводят, прежде всего, к дальнейшему обострению противоречий по оси «Север—Юг». Складывающаяся система мировой экономики при­водит к одностороннему обогащению государств, транснациональных корпораций и других игроков, представляющих благополучные ре­гионы Европы и Северной Америки, в то время как страны «глубоко­го Юга» все более отстают от их уровня развития, превращаясь в за­ложников глобальной системы. И разумеется, не везде это вызывает лишь молчаливый протест. Собственно, в этом и заключается одна из основных причин многих социально-экономических и политических потрясений в мире, в том числе и международного терроризма.

События 11 сентября 2001 г. в США поставили проблему в новом, во многом неожиданном и малоисследованном ракурсе — использования продуктов глобализации фрустрированным человеком традиционного общества против глобализации и ее мировых центров. Вспомним, что в ряде стран «третьего мира» современные технологические и инфор­мационные возможности используются в первую очередь для решения «несовременных проблем» — удержания традиционной или даже арха­ической структуры господства или организации общества, распростра­нения религиозного фундаментализма, борьбы за власть между рели­гиозными или племенными кланами и группировками, создания сети террористических организаций.

В мире появилась еще одна линия конфронтации, которая приоб­ретает глобальные масштабы: государства-члены мирового сообщества против глобальных террористических сетей.

Ярко выражен транснациональный характер современного терро­ризма. Эта его черта является прямой производной глобализации как таковой. Мир поляризуется еще по одной линии: цивилизованные го­сударства против глобальных террористических сетей. Не только тер­роризм, но и социальные конфликты, финансовые и торговые отно­шения, культурные и образовательные контакты все чаще пересекают государственные границы без контроля, а порой и без ведома прави­тельств этих государств. В качестве центрального элемента стратегии США и их союзниками была выдвинута стратегия «смены режимов» путем их «принудительной демократизации». Не случайно поэтому возникновение в качестве реакции своеобразных «зон неприятия» такого диктата в лице части исламского мира, что является симптомом «. появления в глобальной системе своего рода “всемирного подпо­лья” — какое и должно было рано или поздно возникнуть в “мировом сообществе” как реакция на репрессии “мирового верха”».

Наложение и взаимоусиление проблем и противоречий, порожден­ных «эффектом одновременности» процессов модернизации, нацие­строительства и глобализации, превращают большинство стран мира, живущих в иных «часовых поясах», чем страны промышленно разви­того Запада, в экономических и политических аутсайдеров. Растущая неэффективность государства под прессингом глобальной экономи­ческой рационализации, всеобщей финансовой зависимости, резкого сокращения ресурсов для осуществления государственной социальной и экономической политики, препятствующей прогрессирующему со­циальному расслоению, и воздействием навязываемых СМИ западных потребительских стандартов, недостижимых для населения большин­ства стран, но вызывающих «революцию растущих ожиданий» и др., не только делает проблематичным осуществление цели «догоняющей» модернизации, но и порождает когнитивный диссонанс и массовую фрустрацию, преодолеть которые проще всего с помощью формирова­ния «образа врага» в национальной, цивилизационной и/или конфес­сиональной «упаковке», поскольку социальные общности «держатся вместе» при наличии внешних угроз и/или консолидирующей идео­логии.

Существует устойчивая корреляция между подъемом национализма и религиозного фундаментализма и переходным состоянием общества. Сегодня же появилась целая группа государств — чаще всего эконо­мически слабых, неконсолидированных и политически нестабильных. Именно они с наибольшей вероятностью становятся зонами разверты­вания старых и вновь порожденных гражданских конфликтов и войн, освящаемых идеями религиозного фундаментализма и этнического на­ционализма и ведущихся с исключительной жестокостью.

Не менее важным фактором возрождения этнического национа­лизма стало окончание «холодной войны». Сегодня уже очевидно, что геополитическое противостояние двух сверхдержав США и СССР определяло содержание многих конфликтов в странах «третьего мира». С устранением этого глобального внешнеполитического фактора на первый план вышла «этническая» составляющая конфликтов в госу­дарствах мировой периферии.

Периоды радикальных перемен — это периоды всеобщей неуверен­ности. И потому люди, проигрывающие от перемен, испытывающие страх перед новым незнакомым и глобализирующимся миром, обра­щаются к «заветным», фундаментальным ценностям — этническим и религиозным.

«Люди спасаются от экономической неуверенности своего реального мира, — пишет Л. Туроу, — отступая в уверенность какого-нибудь религи­озного мира, где им говорят, что если они будут повиноваться предписан­ным правилам, то будут спасены».

Антизападный мятеж в «третьем мире» все чаще направляется так­же против секулярного национального государства, которое, в конце концов, осталось чуждым институтом для большинства незападных культур. В Азии и Африке за фасадом заимствованных и слабых поли­тических институтов и национальных символов зачастую скрывается традиционный мир племен и народностей, который не смогло транс­формировать квазинациональное государство.

П. Бади и П. Бирнбаум отмечают:

«Рост популизма, манипуляции неотрадиционалистскими символами, раз­витие авторитаризма — все это отличительные особенности не столько раз­вития политического процесса (в странах «третьего мира». — Прим. авт.), сколько состояния напряженности между импортированным продуктом (институты национального государства. — Прим. авт.) и общественными структурами — носителями иной политической лексики». Лидеры таких стран действуют (или имитируют действия) в соответствии с западными принципами только в отношениях с западными же государствами, от кото­рых ждут экономической или военной помощи, а при решении внутренних проблем опираются на традиционные стандарты поведения и стереотипы.

В середине ХХ в. в своей освободительной борьбе страны «третье­го мира» ставили целью получение статуса национальных государств и принятие их в международное сообщество в качестве суверенных и пол­ноправных членов. В начале третьего тысячелетия появились большие сомнения относительно того, будет ли существовать и в наступившем столетии международный порядок, созданный по западным стандартам.

С одной стороны, сегодня многие авторы считают важнейшей тенденцией современного мира — рост интенсивности взаимосвязей, прежде всего экономических, между рядом стран, не входящих в «за­падный блок». Из этого делается радикальный вывод о том, что гло­бальный центр постепенно переместится в «мир без Запада», в Азию, вследствие чего отойдут на задний план многие «правила игры», закре­пленные в международном праве и основанные на либеральных прин­ципах. Так, автор нашумевшей книги «Новое азиатское полушарие: неотвратимое смещение центра мировой власти на Восток» Кишоре Махбубани утверждает, что потребность в классической, либеральной демократии в странах Азии не просматривается. Здесь возникла и за­крепилась своя авторитарная модель договора власти с обществом, которая основывается на основополагающей роли справедливости в управлении социумом, — модель предоставления услуг населению со стороны правительства, исходя из подотчетности чиновников гражда­нам, она эффективна и адекватна реалиям этих стран. Отсюда возни­кает вопрос, актуальность которого постоянно растет: сохраняется ли считавшееся ранее бесспорным превосходство западных демократиче­ских систем над всеми прочими? «Подъем Китая, — утверждает амери­канец Дэвид Брукс, — обусловлен не только экономическими причина­ми, но и культурными. Идеалы гармоничной жизни могут стать столь же привлекательными, что и американская мечта».

С другой стороны, большинство стран «глубокого Юга» не выдер­живает прессинга нового глобального экономического порядка. Так, по мнению ряда африканских исследователей, рычагом, вынудившим аф­риканских лидеров принять «неолиберальную экономическую полити­ку глобализации, стало “управление долгом”. Он служил эффективным орудием в борьбе против построения современных государств. С 1980 по 1996 г. внешний долг утроился (с 84,3 до 235 млрд долл.). Африка к югу от Сахары ежегодно передает сумму, эквивалентную четырехкрат­ному социальному бюджету, для обслуживания своего внешнего долга. Несмотря на эти огромные отчисления, просроченные платежи про­должают увеличивать долг. Регион является заложником системы бес­конечной задолженности, которая поддерживается посредством раз­личных механизмов — от теоретического соглашения о выплате суммы долга с процентами до методов его исчисления, не говоря уже о целом ряде идеологических и политических ограничений».

В результате многие страны континента деградируют, коррумпи­руются и разрушаются, фактически оказываясь во власти кланово­мафиозных и этноцентричных сил, по-своему включающих дегра­дирующий низкоэффективный потенциал этих стран в мировой хозяйственный оборот. В них нарушено экономическое равновесие и действует инволюционный механизм «трофейной» экономики. Расту­щее число людей в этих странах в той или иной форме охвачены лихо­радкой тотального грабежа самих себя, поскольку здесь это зачастую единственный способ добычи средств для поддержания минимального уровня выживания. Для такого рода государств вполне реальна опас­ность полной утраты социальной и мобилизационной функций и кон­троля над происходящим на их территории.

Не случайно в теории международных отношений акцентируется сегодня различие между «негативным» и «позитивным» определения­ми суверенитета: негативное определение суверенитета отрицает право других государств вмешиваться во внутренние дела суверенного госу­дарства; позитивное же делает акцент на верховной суверенной вла­сти государства на его территории. Государство, обладающее только негативным суверенитетом, но неспособное обеспечить позитивный, определяется как «несостоявшееся» и поэтому, по мнению ряда авто­ров, должно быть лишено и негативного суверенитета. В результате, многие эксперты приходят сегодня к заключению о неприменимости западных государственных институтов в большинстве стран мира. Так, испанский исследователь Ж. Коломер считает, что в мире насчитыва­ется только три десятка суверенных национальных государств (поми­мо империй), остальные проекты государственного строительства, по его мнению, закончились неудачей, поскольку «не удалось добиться ни внутренней монополии на власть, ни внешнего суверенитета».

По мнению ряда экспертов, так называемый «исламский вызов» Западу это вовсе не нападение террористов или партизан на силы коалиции в Ираке, не взрывы в Испании, Британии или в России, не убийства европейцев в Саудовской Аравии или в Индонезии. Ислам бросил вызов Западу на более глубинном уровне, когда радикальные исламские идеологи заявили, что мусульманское общество не будет развиваться по тому пути, который Запад предложил остальному миру как путь процветания и благоденствия. Действительно, современные исламские авторы, приверженцы идеологии панарабизма, представ­ляющие группу стран района «Индо-Тихокеанской дуги», добываю­щих сырьевые ресурсы, не принимают существующий миропорядок, возникший, по их мнению, в результате западной колонизации. Их негодование подпитывает также несправедливый характер экономиче­ской глобализации и навязывание западных культурных стандартов, в чем они видят угрозу для ислама и мусульманской культуры. С точки зрения нынешних исламистов или фундаменталистов, неудачи и не­достатки современных исламских стран вызваны тем, что последние переняли чуждые понятия и обычаи. Они отделились от истинного ислама и таким образом утратили свое былое величие. Поэтому они отрицают секулярное национальное государство и требуют вернуть­ся к идее халифата — «исламского идеального государства». Отсюда рост политического влияния исламского фундаментализма, который тотально отвергает западную модель политического развития. Одна­ко «причина кроется не в исламе как религии, а в повсеместной утрате иллюзий, особенно среди молодежи, охватившей население стран, уже вкушающих соблазнительные плоды модернизации, но неспособных обеспечить ими всех граждан».

Более того, в большинстве мусульманских стран модернизация оказалась направленной против секуляризации, что, в частности, и породило феномен исламского фундаментализма. Пытаясь объяснить этот феномен, известный британский исследователь Э. Геллнер писал:

«На Западе национализм возникает в результате того, что высокая куль­тура — культура грамотного меньшинства — распространяется до границ всего общества и становится отличительным признаком принадлежности к нему каждого члена. То же самое происходит и в исламе, только здесь это находит выражение скорее в фундаментализме, чем в национализме, хотя порой эти два течения объединяют свои усилия. Для масс высокая форма ислама служила сертификатом, подтверждающим их новый статус, пропу­ском в число горожан. Она также определяла их в отличие от пришельцев, с которыми пришлось столкнуться в ходе колониальных конфликтов (но­вые колониальные нации складывались зачастую просто из всех мусуль­ман, проживающих на произвольно выделенной территории, и не имели до этого никакой коллективной идентичности)».

Это обстоятельство усугубляется тем, что навязанные границы си­стемы ближневосточных государств привели к фрагментации региона на множество конкурирующих, часто искусственных государственных единиц, в основе которых лежали не общность и интересы населе­ния, но исключительно западных держав. Потенциал национально­государственного строительства на основе существующего культурного единства, унаследованного со времен империй прошлого, правивших от имени мусульманской уммы, был принесен в жертву интересам метрополий Запада, что привело к разрушению традиционных регио­нальных связей при переориентации экономических и политических отношений по западному образцу.

Политические реформы, осуществленные в ряде исламских госу­дарств в 1990-е годы:

«. выборы, расширение парламентского представительства и создание неправительственных организаций в подавляющем большинстве случа­ев имеют целью кооптацию во власть представителей патримониальных структур ради поддержания национальной консолидации “без размеже­вания”. Однако реально действующими социальными организациями, которые могут обеспечить лояльность индивидов, служить надежными се­тями политической коммуникации и участвовать в урегулировании возни­кающих конфликтов, остаются мусульманские общины», — констатирует российский исследователь.

Поэтому именно этническая и конфессиональная солидарность приходит в мире ислама на смену национально-государственной иден­тичности, заимствованной у бывших стран — метрополий. Глобализа­ция в формах, навязываемых Западом, воспринимается в этом регионе мира как угроза дальнейшему существованию, которая преодолевается посредством призыва к возвращению к традиционным формам общ­ности — религиозной и этнической.

Как отмечает С. Амин:

«Арабский мир остается пленником концепций деспотического госу­дарства: он восхваляет деспота за то, что он “истинный”, а не за то, что “просвещенный” . Политический ислам призывает к подчинению, а не к эмансипации».

Тем самым, с одной стороны, укрепляется легитимность традици­онных авторитарных режимов региона, а с другой — обостряется ци­вилизационный конфликт между исламскими странами и Западом. Пример Сомали, Ирака, Ирана, Судана и Афганистана наглядно до­казывает правоту данного утверждения. При этом агрессивная энергия этнополитической и фундаменталистской мобилизации может быть канализирована в следующих основных направлениях:

· против поддающихся идентификации меньшинств, проживаю­щих среди большинства;

· против соседних этнотерриториальных образований. с целью пересмотра границ;

· против имперского центра или главенствующей национальной группы;

· против соседнего народа/страны, принадлежащих к другой цивилизации/конфессии;

· против персонификации «зла глобализации» Соединенных Шта­тов Америки и Запада в целом.

Исходя из вышесказанного, можно утверждать, что мировое со­общество вступило на рубеже веков в фазу глобальной активизации ис­ламского мира, что чревато новыми противоречиями и конфликтами. Однако было бы заблуждением толковать исламский фундаментализм только как реакцию традиционного общества на глобализацию, на­правленную против Запада. Как пишет К. Калхун:

«Современные исламские движения — это продукт экономической, поли­тической и культурной глобализации, а не просто местной реакции. Они не только связывают между собой различные исламские страны, но и ча­стично подпитываются опытом жизни в исламских анклавах на Западе. ». Они обращаются «. к мусульманам как к индивидам, где бы они ни на­ходились, и как к членам великого сообщества исламской веры, а не как к членам промежуточных этнических или местных политических общно­стей. Идеология исламского фундаментализма нелиберальна, но во мно­гих отношениях она универсальна. Она представляет собой международ­ный, даже глобальный способ осмысления локального».

Сегодня капиталистическая мир-экономика достигла в своем раз­витии той точки, которая делает, по мнению И. Валлерстайна, неиз­бежной скорую гибель капитализма. Большая часть причин связана с издержками «последней стадии» эволюции этой мир-системы, т.е. с глобализацией как процессом всепланетного торжества капитализ­ма. Среди этих причин, ограничивающих дальнейшие возможности ускоренного накопления капитала такие, как необратимое исчерпание ресурсов дешевой рабочей силы (сельского населения); долгосрочная тенденция к росту доли оплаты труда в стоимости продукции, ставшая результатом постепенной демократизации политических режимов, и, соответственно, увеличение политического влияния представителей наемного труда, — тенденция, ведущая к предельному уменьшению нормы прибыли. Все это усугубляется обострением экологических проблем и издержек, поскольку в глобальном мире все меньше мест, в которых можно было «бесплатно» сбрасывать токсические отходы ка­питалистического затратного производства и др. И если даже не согла­шаться с взглядом Валлерстайна на современный этап глобализации как последнюю «летальную» стадию капиталистической мир-системы, то невозможно, тем не менее, отрицать неизбежность радикальных перемен мирового масштаба в не столь отдаленном будущем. «И это будет не просто перестройка, — на что, в частности, не раз указывал Н. Н. Моисеев, — а реконструкция общего планетарного порядка». Только вот нет согласия о плане этой глобальной реконструкции. Не случайно один из создателей концепции глобализации Р. Робертсон еще в начале 1990-х годов отмечал, что мир с 1969 г. вступил в фазу гло­бальной неопределенности.