Мои любимые стихи Байтова Опрос подготовил А. Бараш

, многое в творчестве Николая Байтова можно понять через призму литературной задачи. То есть автор ставит себе некоторую цель, а точнее даже, некоторые ограничения, обыкновенно — строго формальные, а потом истово их блюдет. Казалось бы, довольно парадоксальная стратегия, и уж точно поперек мейнстрима. Мейнстрим — стараться сказать главное, отбросив все возможные ограничения (в том числе — метр, рифму, приличный лексикон). Но на ниве русской поэзии пашет столько народу, что каждый один может заниматься, чем хочет. Вот Николай и занимается.

Посмотрим на итог. Формальная задача приведенного выше стихотворения прозрачна: оно основано на ослабевающих тройчатках рифм, где первое рифмуется со вторым, второе — с третьим, но первое с третьим уже не рифмуется. Дом — хитон — никто. Из этих тройчаток вырастает изумительная звукопись стихотворения, где мы можем отчетливо услышать и вспышку спички, и звон ведра. Если можно говорить о стихотворениях «для уха», то вот оно, образцовое. И уже с изумлением лично я прослеживаю зрительный ряд. Если можно говорить о стихотворениях «для глаза», то вот оно, образцовое. Складываясь, эти два эффекта порождают вроде бюста Вольтера в исполнении Дали — помните? где вроде бы бюст Вольтера, выписанный до мельчайших деталей, а вроде бы два монаха (тоже выписанные до мельчайших деталей). Но, на мой взгляд, фокус Дали остается блестяще исполненным фокусом (плюс довольно плоская идеологема). А стихотворение Байтова (чудесным образом) становится теплым и живым, а фокус лишь фокусирует эти его качества.

Ноги кормят волка́, паука, грибника,

футболиста и балеруна.

Руки кормят врача, вратаря, щипача,

гитариста и маляра.

Крылья кормят орла, соловья, комара.

Сердце кормит политрука.

Случай кормит пожарника и дурака

и расчетливого игрока.

Между ночью и днем засыпает игрок,

замечая проблемы миров.

Скучно слушают басни рыбак и грибник:

образ там никакой не возник.

Басни кормят опять же того соловья.

Под гармошку поет солдатня.

Ночь тиха, и не слышен полет комара

над землянкой политрука.

Трудовая рука пробудилась с утра,

потянулась к пробелам миров:

руки кормят рвачей, палачей, силачей,

пианистов и шулеров.

Тело кормит червей, моя вечность — труха,

моя память в письме умерла.

Не стучат соловьи, не белеет луна

над могилой политрука.

Пятипалая звездочка, будто рука,

протянулась в проемы миров.

Только я над могилой, ни жив ни мертв,

свое время провел без труда.

Я беспечно мотался ,

презираем со всех сторон.

Время кормит вшей, бомжей, сторожей,

созерцателей и ворон.

Сто зеркал предо мною придумал язык,

образ там никакой не возник.

Краски ты развела — и свистят до зари

над палитрой твоей соловьи.

Медуница и мята в саду расцвели,

проникая в районы миров.

Тело кормит тебя. Моя нежность — озноб.

Мой язык безмятежно здоров.

Очень сложно выбрать любимое стихотворение. Многие стихи Байтова живут во мне годами, отношения с ними развиваются. Однако в этом тексте сгущаются с невероятным напряжением самые важные, на мой взгляд, вещи в байтовском письме.

Начну с того, что это стихотворение кажется очень плотным. Оно описывает порядок, в котором у каждого — свое место, свой промысел. Этот порядок держится настойчивым ритмом, рядами созвучий. Однако в режиме всеобщего пропитания обнаруживается нечто недоступное — волнующие зияния: проблемы миров.

Этот сюжет — один из главных у Байтова. Парадоксальные стратегии его письма — разные способы указать на пространство, находящееся вне доступа языка. Приблизиться к неописуемому средствами даже самого высокого калибра — от квантовой физики до метафизики, не говоря о поэзии. В функционировании любого языка это пространство оказывается прежде всего именно пробелом. При удачном эксперименте он может стать проемом.

Открытие это — опасно. Оно сводит в могилу и ставит на ее границу героя. Речь если не о буквальной смерти, то о крахе, кризисе — умирании памяти. Поэтическое письмо оказывается равноценно бесполезным басням, не способным предоставить образ, приближающий к тайне.

Стихотворение показывает и спасение от краха письма. Оно возникает в эротическом появлении другого — «ты«, предпочитающего словам иной способ производства образов — краски. Это появление сопровождается расцветанием медуницы и мяты — мандельштамовской «пищи поцелуев» (редкая для Байтова неироническая аллюзия). Именно они осуществляют проникновение в районы миров. Любовь становится способом не только указать на тайну, но и насколько можно приблизиться к ней (заметим нарастание близости в глаголах, оканчивающееся своего рода пенетрацией: заметить — потянуться — протянуться — проникнуть). Через нее, через томительный бессловесный озноб, язык вновь обретает жизнь.

Гроза подкралась незаметно.

Под тучей содрогнулся отблеск.

Две молнии одновременно

попали в движущийся поезд:

одна — в локомотив, другая —

в площадку заднего вагона, —

и пассажиров напугали

точнейшим унисоном грома.

Лишь мы с тобой, не веря смерти,

взглянули на часы мгновенно:

мы — в мысленном эксперименте?

но кто нас мыслит столь рельефно? —

Его открытию мы рады:

одновременность есть условность.

В шестом вагоне в миг удара

часы показывали полдень.

с открытыми глазами грезим.

Часы стоят на той же цифре,

гроза прошла, а мы всё едем.

Альберт Эйнштейн низверг молнии на поезд. Этот ученый почти бог. Молнии мысленного эксперимента в прямом смысле поражают часы, а в непрямом — пассажиров, разместившихся между контрольными часами. Хотя у Байтова всегда непонятно, где смысл прямой. Смысл, скорее, извилист.

Эйнштейн не назван, он за кадром. Или Лоренц? И еще один ученый остался не назван, там, за кадром: Бог. Бог, во всяком случае, любитель мысленных экспериментов, хотя мысль его, по понятным причинам, то и дело материализуется. Как мы знаем из других сочинений Николая Байтова, Бог даже может запретить футбольным голам забиваться, ссылаясь на теорию вероятности. «Физики шутят», Бог тоже шутник, но шутки его (скорее всего) другие.

В кадре авторское «мы». «Мы» едет в том самом поезде, то ли в мыслях неустановленного экспериментатора, то ли во сне, то ли наяву. Сон, возможно, есть мысленный эксперимент Бога (да и явь). Как мы знаем из бесед с автором, сны курирует не Фрейд, а, скорее, Кастанеда.

В сложном мире жесткость законов физики и математики компенсирована халатным исполнением: законы размыты снами и прочими субъективностями.

Всё мерцает и трепещет. Язык, ритм. И смысл, он самый трепетный.

Есть поэзия прояснения мира — и поэзия его непрояснённости. Может быть, непреодолимой, может быть, преодолимой лишь частично — и никогда не окончательно. Это два разных типа усилия, напряжения душевных и умственных мускулов. Непрояснённости не как (не в первую очередь как) , что должно и способно быть преодоленным, но как самодостаточного, самоценного факта, нуждающегося в отдельном понимании (по крайней мере, в принятии), во всяком случае — достойного и понимания, и принятия.

Николай Байтов, при всей кристаллической ясности, тончайшей отточенности его глаза и, особенно, слуха (многие писавшие о Байтове отмечали захваченность его поэтического внимания звуковой, телесной стороной речи — «само́й поэтической тканью, ритмомелодической и фонической организацией текста» 1 [1] В данном случае это Дмитрий Кузьмин, цитата из которого здесь чуть изменена в угоду падежному согласованию слов (в оригинале так: «…Николай Байтов (р. 1951), балансирующий на грани концептуалистского тотального отрицания, но удерживающийся от пересечения этой грани — не в последнюю очередь благодаря ощутительному интересу к самой поэтической ткани, к ритмомелодической и фонической организации текста» — Кузьмин Д. В. Русская поэзия в начале XXI века /⁠/ Рец. — 2008. — № 48.).

[2] Сам Байтов предпочитает говорить об уходе от определённости, «завершённости» высказывания, — подчёркивая притом, что это — как и принципиальная важность неясности видения предмета возникающего текста — касается исключительно поэтических его высказываний: стихов и поэм. «Рассказы и повести я пишу совсем : пишу их только тогда, когда ясно вижу предмет и знаю, как именно, в каком ракурсе его следует показать. Но моя проза (за немногими исключениями) и не касается областей туманных и невыразимых. Это просто притчи о парадоксальных отношениях между языком и реальностью, различные модели таких парадоксов. Как притчи и как модели они, стало быть, обладают компактностью, замкнутостью — а следовательно, и «завершенностью»…» Николай Байтов: «Я не верю, что «в начале было слово»»: Интервью А. Голубковой. /⁠/ Colta.ru, 17 апреля 2013.

[3] Разводит руками над рецензируемым автором и Леонид Костюков: «Первое открытие — да это не лирика. Второе, почти ошеломляющее, — да это и не складывается в эпос. Что же тогда? Слишком сдержанно и вымышленно для лирики, слишком искажено для эпоса». Костюков Л. В. Существо дела /⁠/ Знамя. — 2001. — № 10.

[6] Позже Байтов несколько дистанцировался от продекларированного в «Эстетике : ««Эстетика » — это не эссе. Это рассказ, — признавался он в интервью Анне Голубковой. — Все, что я пишу прозой, — это рассказы про некоторых «героев». Иногда эти герои оформляются в первом лице, то есть в виде «я». Для большей «страстности», что ли, для создания эффекта «подлинности». «Эстетика » написана очень страстно, даже утрированно. Сейчас мне кажется, что эта утрированность граничит даже с пародийностью…» И далее, там же, усиливая мысль: «…я закладывал провокацию в самом проекте этого текста». Впрочем, подсказывает, что и это высказывание — очередной, характерный, даже насущный для Байтова уход от определённости и окончательности.

[7] Байтов Н. Эстетика .

[9] А. Бараш пишет об этом так: «Периодически он совершает жесты «точечного отказа», но продолжает оставаться именно в промежуточной зоне, не делая решающего шага ни «вперед», ни «назад». Именно в этой зоне сохраняется максимальная возможность для свободы, удерживается пространство маневра: шанс уклониться от идентификации и одновременно ни от чего не отказаться». — Бараш А. М. «Близко решение загадки…»

[10] Костюков Л. В. Существо дела.

[11] Байтов Н. Интервью А. Голубковой.

[12] Там же. , то, что звук и ритм владеют его речью едва ли не прежде смысла её), — безусловно, поэт (принципиальной) непрояснённости мира 2 . Постижения — скорее, пожалуй, созерцания — его непрояснённости как факта. Надо ли уточнять, что люди с таким взглядом существенно более редки, чем те, кто старается прояснять и классифицировать? С такими и сама культура обыкновенно не знает, что делать, — не находит у себя ящичков для классификаций 3 .

Вот есть такие фигуры — специально для посрамления классификаций, самого соблазна классифицирования. Выбивающие основу ожиданий.

С этой корневой позицией, безусловно, связан давно уже отмеченный Александром Барашом «один из доминантных импульсов всей поэтики Байтова — стремление к максимальной независимости, непринадлежности» 4 , уход от улавливающих категорий; то, что сам поэт называет «эстетикой 5 — отказом от всякого фиксированного стиля (того самого «X»), от любых окончательных утверждений и чётко очерченных контуров. И эстетических, и собственных социальных.

«Уверенности, — эпатировал (эпатировал ли? 6 ) Байтов, — ни в чём в этой жизни быть не может. А в искусстве вообще уверенность отвратительна: она самодовольна и хамовата» 7 .

Самое же главное — то, что она слепа. Не видит самого существенного.

«…есть способы художественной жизни, спасающие от Х. — , это должна быть неуверенность: эстетическое недоумение, даже некая растерянность, свойственная дилетантизму. Второй принцип — это эклектика: быстрая смена и невнятное микширование различных областей творчества» 8 .

Байтов работает на самой грани области, в пределах которой действует человеческая логика 9 , — и видит прозрачность этой грани.

«Эстетическое недоумение» и «дилетантизм» (человек, виртуозно владеющий стихотворными техниками, с широчайшим стилистическим диапазоном, знает, что говорит) — способы сделаться открытым и незащищённым, — без этого последнего настоящей открытости, настоящей восприимчивости нет.

И ещё важно, что эта незащищённость не имеет ничего общего со страхом, более того — противоположна ему.

«Байтов, — пишет Леонид Костюков, — переступает через страх быть неверно понятым. Так же, как и через страх быть непонятым вообще» 10 . Стоит сказать и больше: он переступает через страх и собственного непонимания того, о чём говорит. Это бесстрашные тексты.

«…лишь немногие (и малоинтересные) из явлений нашего мира и человеческих состояний могут быть описаны словами» 11 , — утверждал Байтов в интервью на «Кольте». «Поэтому я использую поэзию — как некий сверхъязык, с помощью которого можно (хотя бы попытаться) выразить «невыразимое», то, о чем Витгенштейн велел молчать» 12 .

Он, похоже, — из тех, кому виртуозно владеемые им слова необходимы именно как опыт их недостаточности.

Они — разновидность молчания.

Оказывается, непрояснённость и прозрачность не отменяют друг друга. Более того, не отменяют друг друга, не противоречат друг другу (уж не предполагают ли друг друга?) даже непрояснённость и чёткость занятой внутри неё позиции. Непрояснённость и ясность.

«Близко решенье загадки — только не знаю, какой».

Вот несколько слов, которые — в частности — тут приходят в голову: Мозаика. Пазл. Фрактал. Каламбур. Песенка. Наклёпка и подвох. Каждое стихотворение — узор в общей мозаике. Отдельный текст — фрактальный начальный пазл некоего «большого пазла». Пазл объясняется и изъясняется пазлом. ГиперТекст — архитектурой внутренних ссылок и отсылок. Так и попробуем.

Пока ламбурим, а там посмотрим,

ты можешь мыслить хотя б о нём.

Каламбур есть некий обман ожиданий. Но здесь каламбур наоборот. Каламбур, ожидание развязки, продолжения каламбура и обманка — наклёпка этого ожидания.

из области «читатель ждёт уж рифмы розы» Получается каламбур, который каламбурит самого себя. .

А ведь все — и сразу! — прозрачно: «и на погосте неясен стёб». И тогда уже можно — «смотреть как небо звездно … и мыслить хотя б о нём».

О песенке. У Байтова их множество: вот вам песенка, раз-два-три. Раз и два . И три. Выделяем программное:

Un son do lon —

пальцы рвет и глядит: вот те на…

Потому что: «Посмотри, посмотри, энтропия растет…»

И, следовательно: «…цепенеет язык». Цепенеет язык.

И далее — Не нравится ламбада? Будет «кондуктор» :

Над тамбуром горит

Все это знают, но мало кто делает выводы.

Я помню наизусть это маленькое стихотворение, помню, как Коля читал его в 2009 году на берегу Днепра, находясь как в метафизическом, так и в физическом смысле на грани травы и воды (есть видеозапись этого спонтанного действа), травы, дающей тень, но не отражающей, и воды, умеющей и поглощать и отражать. Моя рефлексия на этот текст — собственно и есть невозможное отражение той тени деревьев, в которой мы сидели на скамейке, сделанной из досок и старых ящиков, пили вино, о беседовали, и ветер уносил наши слова. Я свои выводы сделал.