В Кембридже я искал Кембридж. Часть II

М ой первый рабочий день в Кембридже начался с визита в Полярный институт имени Скотта. Привез меня туда его директор, профессор Гордон Робин.

Попасть в Полярный институт оказалось не так-то просто. Не только парадные, но и все остальные входные двери были на запоре. Когда Гордон нашел наконец свой ключ, открыл дверь и со словами: «Вы тоже получите сегодня свои ключи от входных дверей и библиотеки» пропустил меня внутрь, я понял, почему входные двери были заперты. Большая часть первого этажа представляла собой два зала прекрасного музея истории освоения полярных стран. На стеллажах под стеклом и на стенах располагались не имеющие цены документы полярных экспедиций, старинные и современные картины, реликвии и поделки эскимосов. Но в залах не было экскурсоводов или служителей-охранников. — Музей открыт каждый день с четырнадцати до шестнадцати. Тогда здесь кто-нибудь дежурит, следит за порядком, — объяснил Гордон. — В это время входные двери института открыты для всех. Правда, лестница на второй этаж перегораживается канатом с надписью: «Посторонним вход воспрещен». Ведь там находится главное богатство института — библиотека. Пойдем туда?

И тут вдруг одна из дверей первого этажа, ведущая из музея в глубь здания, открылась, я увидел помещение, похожее на кухню — стол, электроплита с чайником, полки с яркими этикетками коробок. Из комнаты двое крепких пожилых мужчин, похожих на отставных военных, умело выкатили большой сервировочный стол на колесиках. На нем были подносы с чашками, кофейники, от которых исходил запах свежеприготовленного кофе, кувшинчики с молоком. Не успели они вкатить стол в середину музейной экспозиции, как громко и отрывисто зазвенел где-то рядом корабельный колокол-рында. И почти сразу в центральную часть музея стали стекаться молодые мужчины и женщины, располагаясь свободно вокруг высоких музейных столов со своими чашками, смеясь и рассказывая что-то друг другу.

— Колокол, которым созывали всех на кофе, принадлежал одному из судов экспедиции капитана Скотта «Терра-Нова», — сказал мне Гордон. — Это подарок одного из почитателей института, отставного моряка, плававшего на «Терра-Нова». Два раза в день колокол приглашает всех в этот зал — в 10.30 на кофе, а в 16 на чай. Деньги на чай и кофе собираем раз в месяц. Но, кроме этого, есть копилка, в которую может положить деньги тот, кто пришел на кофе или чай неожиданно. «Кофе» и «чай» — важные мероприятия, потому что дают возможность всем сотрудникам, от директора до клерка, свободно общаться друг с другом каждый день. И кроме того, позволяют начальству сразу судить, кто пришел сегодня на работу, а кто нет. Я ввел этот порядок чаепития много лет назад, когда создал здесь музей.

За десять минут этого утреннего перерыва на кофе я был представлен почти всем ведущим сотрудникам института. А потом, следуя за Гордоном, старательно мыл свою чашку на кухне, ждал свободного кухонного полотенца, чтобы вытереть ее насухо и, уже чистую, поставить на специальную полку. Этот ритуал, обязательный и для директора, и для клерка, как бы символизировал гражданское равенство всех сотрудников. Я очень старался, выполняя эту процедуру, и, когда кончил, понял, что принят в число полноправных членов института, потому что первый неписаный экзамен сдал как надо.

И действительно, одна из дам, оказавшаяся хозяйкой канцелярии, пригласила меня пойти за ней после кофе, и я, расписавшись в ведомости, получил три ключа: от входных дверей института, от библиотеки и от маленького домика во дворе, где была расположена комната моего офиса. — С вас пятнадцать фунтов стерлингов. По пять за каждый ключ. Это залог, он будет вам возвращен, когда перед отъездом вы вернете ключи, — пояснила дама, весело улыбаясь. — С тех пор как мы ввели этот залог, никто ни разу не потерял свой ключ. — Пойдем теперь в библиотеку, — сказал наблюдавший эту сцену Гордон, и мы, обойдя преграждавший дорогу канатик, стали подниматься по парадной лестнице.

Лестница на второй этаж имела два пролета с широкой площадкой посредине, украшенной большим портретом капитана Скотта, написанным маслом, и тем самым корабельным колоколом-рындой с «Терра-Нова», что созывал нас на кофе. Стеклянные двери библиотеки тоже оказались запертыми. И я снова прочитал объявление о том, что владелец ключа не имеет права проводить в библиотеку тех, кто ключа не имеет.

Когда мы вошли в библиотеку, я оценил это предупреждение. Я попал в огромный зал, сплошь заставленный рядами полок, заполненных книгами. А между полками стояли громадные, тяжелые, из дорогого дерева столы, на которые каждый мог сносить с полок книги и за которыми можно было сидеть и заниматься. Через несколько дней я уже знал, что до позднего вечера здесь горит свет. И я тоже часто сидел там допоздна. И не только потому, что это нужно было для моей науки, но и потому, что я просто не мог оторваться от редких изданий книг капитана Кука и Чарльза Дарвина, Лаперуза и других незнакомых мне трудов об открытиях, исследованиях и приключениях в полярных областях Земли, да и не только в полярных, практически во всем мире. Кстати сказать, в этой библиотеке хранится и первое издание книги Беллинсгаузена и Лазарева об их плавании в Антарктику.

После осмотра библиотеки Гордон пригласил меня подняться еще на один этаж. Преодолевая следующие два пролета лестницы, мы опять остановились на промежуточной площадке, украшенной еще одним портретом — Эрнста Шеклтона. Еще будучи молодым человеком, штурман торгового флота Эрнст Шеклтон уговорил капитана Скотта взять его с собой в антарктическую экспедицию и участвовал в первой попытке капитана Скотта достичь Южного полюса. Собственно, их было только двое: врач экспедиции доктор Вилсон и Эрнст Шеклтон, кто удостоились трудной чести составить последнюю, атакующую группу вместе с Робертом Скоттом. Они пешком, на лыжах, впрягшись в тяжелые сани, попробовали достичь Полюса. Нет смысла пересказывать полярную биографию Шеклтона, все знают, что отважный исследователь трижды предпринимал попытки достичь Южного полюса, но. Он умер в Антарктике от болезни сердца, которая не помешала ему стать героем. Да, портрет Эрнста Шеклтона, хоть зачастую при жизни у полярника были сложные отношения с капитаном Скоттом, висел здесь по праву. Все об этом здании, по которому водил меня сейчас директор Полярного института, напоминало мне об Антарктиде, о нашей первой встрече с Гордоном Робином.

. Я только что вернулся тогда на главную американскую антарктическую станцию Мак-Мердо с крупнейшего плавающего ледника Земли — шельфового ледника Росса, а огромный краснохвостый самолет Гордона базировался тоже на Мак-Мердо. Гордон прилетел тогда в Антарктику с новым электронным оборудованием. Оно позволяло посылать с самолета, летящего над ледником, радиолокационный сигнал и с помощью специальных антенн улавливать этот сигнал после того, как он отразится не только от поверхности, но и от дна ледника. Так радиолокация Гордона принесла нам первый реальный след подледниковых озер.

Конечно же, когда мы встретились, Гордон показал мне фотопленки с записями сигналов, места обнаруженных им подледниковых озер, а я рассказал ему, где они должны были быть по моим расчетам. Дело в том, что о существовании подледниковых озер я высказывался в свое время на основании своих расчетов. Этот вывод, сейчас такой бесспорный, а тогда неприемлемо-неожиданный для многих гляциологов, привел к тому, что моя работа не прошла незамеченной, и я неожиданно для себя стал известным.

И еще в ту встречу в Мак-Мердо я рассказал Гордону о флагштурмане Юре Робинсоне и его летчиках, летавших из Мирного на станцию Восток и видевших в центре Антарктиды и ее ледяного щита, на поверхности, какие-то странные, темные, размером в несколько километров пятна. Эти пятна — Юра называл их «озерами» — были видны всегда в одних и тех же местах, и он даже использовал их для навигации. К сожалению, Юра Робинсон, написавший об этих своих озерах несколько строк в научном журнале, уже никогда ничего не скажет. И его ни о чем не спросишь. Он погиб в Охотском море, не долетев на своем самолете совсем немного до Магадана. Я предложил Гордону слетать туда, где он обнаружил озера своей радиолокацией, и попытаться увидеть их сверху. Гордон принял мое предложение с энтузиазмом. Поэтому уже через несколько часов тишину разрывал рев четырех прогреваемых моторов огромного военно-транспортного «Геркулеса».

Я никогда не забуду тот полет. Мы с Гордоном сидели в пилотской кабине, позади летчиков, повторявших маршрут, на котором удалось обнаружить воду под ледником. Перекрывая гул моторов, надсадно ревела сирена. Это автомат предупреждал летчиков, что они летят на слишком малой, опасной для такого самолета, высоте. Дублируя звук сирены, горели тревожным красным огнем, крича о том же, штурвалы обоих пилотов. Но в этот раз никто не обращал внимания на эти сигналы. Все всматривались в белую, нет, в лиловую, розоватую и голубоватую, а то и сероватую поверхность льда под нами, надеясь увидеть среди этих эфемерных переходов одного тона в другой след таинственных процессов под толщей льда. Но мы вернулись ни с чем.

Прошло двадцать лет, и наземный след самого большого озера был обнаружен учеными из английской космической лаборатории, которая занимается обработкой данных, полученных радиовысотомерами американского спутника. Волей судьбы это озеро расположено как раз около станции Восток. Неудивительно, что названо оно англичанами — озеро Восток. Это огромное озеро, площадь его равна одной пятой площади Байкала, покрыто оно вечным льдом толщиной в три с половиной километра и расположено в тысяче километров от ближайшего берега Антарктиды, недалеко от Южного полюса относительной недоступности. И вот я здесь, в Кембридже, в Полярном институте Скотта, буду заниматься научной работой, которая, если говорить популярно, может быть названа так: «Изучение озера Восток — самого недоступного озера мира».

Конечно, живя в Кембридже, я не мог не попытаться узнать, как жил здесь за полвека до меня мой знаменитый соотечественник Петр Леонидович Капица. Когда я уезжал из Москвы, Анна Алексеевна Капица дала мне несколько рекомендательных писем. Одно из них было адресовано члену Королевского общества в Лондоне Дэвиду Шенбергу. Тому самому Шенбергу, который был одним из соавторов-редакторов английской книги о Капице, что показывала Анна Алексеевна у себя на даче на Николиной Горе. Она говорила, что Шенберг работал с Петром Леонидовичем в Кембридже.

Я позвонил ему, сказал, кто я и зачем в Англии, и вдруг человек на том конце провода заговорил по-русски почти без акцента. — А, вы из Москвы! Зовите меня просто Дэвид. Давайте встретимся прямо завтра. Встретимся у библиотеки университета. А оттуда пойдем пешком в мой колледж. Я приглашаю вас на ланч. Вы легко узнаете меня на стоянке. Моя машина — огромный красный старый «вольво».

Я пришел к библиотеке в назначенный час и увидел, как на стоянку медленно въехал действительно большой старый красный автомобиль, из которого начал медленно вылезать тоже большой, старый человек в сером твидовом пиджаке. Посмотрев по сторонам, он увидел меня, и мы пошли друг другу навстречу. — Вы Игорь. Ну пойдемте. В Кембридже, особенно в центре, парковаться негде. А здесь у меня свободная парковка. Я ведь один из старейших членов колледжа и академик по-вашему. Поэтому имею право на привилегию.

Разговаривая, мы неспешно шли по местам, которые вполне сошли бы за окраины города. Там и сям лужайки, на которых паслись ленивые тучные коровы, между лужайками островки больших старых деревьев, и только за ними вдалеке виднелись прекрасные, дворцового типа строения. — Мы с вами находимся сейчас в низине по левую сторону от реки Кем, — говорил Дэвид. — Правая сторона реки много выше, поэтому город начал строиться там. И все основные старые колледжи тоже там. А на этой стороне реки, которая называлась Бакс, что по-русски значит «Зады», было так топко, были такие болота, что здесь долгое время ничего не строили.

Мы шли по высокой насыпной дороге, обрамленной с обеих сторон тенистыми деревьями и заполненными водой канавами. Вот мы и на горбатом каменном пешеходном мостике через реку. Остановились посмотреть на странные плоскодонные, похожие на длинные корыта лодки с тупыми носами. В каждой из них сидели девушки, а молодой человек стоял на корме или в середине лодки, упираясь в дно, отталкиваясь длинным шестом. И снова Дэвид по праву хозяина занимал меня объяснениями — как плавают по реке Кем с шестом вместо весел. Этот способ хоть и старинный, но не такой простой. Когда вы, рассказывал Дэвид, находясь в середине лодки, начали отталкиваться от дна и лодка пошла вперед, а вы с шестом, перешагивая сиденья, быстро пробираетесь к корме, рано радоваться. Дойдя до кормы и пробуя вытащить шест и чувствуя, что лодка уходит из-под вас, вы можете вдруг обнаружить, что дно очень топкое и шест не хочет вылезать. И у вас остается доля секунды, чтобы решить, нужно ли продолжать держаться за шест, ведь лодка, которую не остановить, уйдет из-под ваших ног. Поэтому, если долго постоять у моста, где много лодок, всегда можно дождаться, что кто-нибудь повиснет на шесте, а потом и рухнет с ним в воду. Вообще-то есть один секрет быстрого плавания с шестом в этих местах. Когда-то, когда основные перевозки грузов в Англии шли водным путем, баржи с товарами тянулись по реке Кем одна за другой. И шли они волоком, бечевой, но с конной тягой. А ведь берега-то такие топкие! Зато глубина реки небольшая. И вот дно на большом протяжении было выстлано каменными плитами, по которым могли идти лошади, тянущие баржи. Подводная дорога из этих плит дожила до наших дней. И если знать, где она находится, и упираться шестом как раз в эту дорогу, ваш шест не будет утопать.

Дэвид посмотрел вперед в сторону зданий по ту сторону реки: — Теперь вы понимаете, почему место, откуда мы пришли, называется Зады, то есть Бакс. Это действительно земля задов тех колледжей, которые находятся на той стороне реки. Кстати, там и мой колледж. Ой! Что это? На флагштоке над моим колледжем наполовину приспущен флаг. Это значит, что кто-то из членов колледжа, по-видимому, старых членов, вроде меня, умер. В обычные дни флагов нет.

Мы замолчали и некоторое время шли молча. А потом Дэвид заговорил снова, но теперь о себе. Оказалось, родители Дэвида родом из южной России, отец — еврей, бежал в начале века оттуда, спасаясь от еврейских погромов; мать — русская, жена тоже русская, ее зовут Катя, поэтому семья сохранила русский язык и интерес к России. — Глядя на то, что переживает сейчас ваша страна, ваша наука,— размышлял Дэвид, — я вспоминаю историю Кембриджа, который за много веков своего существования знал и взлеты, и падения. Она учит смотреть на историю науки в перспективе. И с такой точки зрения, то, что творится сейчас в России, — это всего лишь песчинка в масштабе времен, в которых работает Большая История. Все пройдет почти без следа, и через десятки лет о тех трудностях, которые испытывает ныне ваша наука, все забудут. Надо только не бросать ее, хотя бы немногим остаться верным ей. Этому учит опыт Кембриджа.

Вот так, незаметно, беседуя, подошли мы к старинной стене с маленькой калиточкой — боковым входом в колледж Дэвида.

Как член колледжа, Дэвид и здесь имел некоторые привилегии. Большинство из них носит в какой-то степени несовременный, скорее средневековый, символический характер. Например, если вы увидите, что по стриженому газону в центре каре зданий колледжа идет человек, — это значит, он член колледжа. Всякий другой, идя по такому же газону, совершает большое (по местным меркам) преступление. Другие привилегии очень даже существенны. Например, если вы в старости оказались в одиночестве, вам всегда кров и еда в колледже обеспечены. Если хотите, можете жить здесь до смерти и будете иметь три раза в день питание, включая фешенебельный ужин, никто не возьмет с вас ни пенса. Раньше многие ученые были одинокие люди, они же были монахи. Ну а сейчас мало кто пользуется этой привилегией.

— Так вы хотели бы разузнать, как жил здесь Петр Леонидович? — неожиданно спросил Дэвид. — Посоветую купить для начала нашу книгу о Капице. Она продается сейчас в одном очень маленьком магазинчике, правда, почему-то в Кембридже мало покупают такие книги.

Еще до встречи с Дэвидом я заходил в огромный, шикарный книжный магазин и спросил книгу о Резерфорде. Продавец не знал Резерфорда. Только когда я объяснил, кто это, он сказал: «А, да, да, конечно, вспоминаю. Давайте посмотрим на компьютерной картотеке». Он поиграл клавишами, всмотрелся в зеленоватый экран: «О, он давно умер, поэтому у нас и нет о нем ничего». — А о Фарадее у вас есть что-нибудь? — спросил я, помня, что тот умер почти на сто лет раньше Резерфорда. — О! О Фарадее у нас очень много, — обрадовался продавец. — У нас есть много книг о Ньютоне, об Эйнштейне, о многих ученых.

И я понял, в чем дело. Даже ученые калибра Резерфорда в условиях Кембриджа обречены на сравнительно малую известность, быстрое забвение, загороженные огромным числом еще более крупных величин, работавших и живших в этой стране и в этих местах. — Пойдемте со мной, я покажу вам тот маленький магазинчик на улочке такой ширины, что на ней не разъедутся два велосипедиста. Иначе вы никогда не найдете эту книгу. Да мне и самому надо купить еще несколько экземпляров для подарков. К сожалению, она стоит страшно дешево, до неприличия дешево, потому что ту цену, за которую мы собирались ее продавать, нам никто не дал. И книга продается сейчас как то, что вы называете неликвид. — А теперь, — сказал Дэвид, — о самом Капице. Прежде всего вам надо познакомиться с Кавендишской лабораторией, в которой в 1922 году начал работать молодой Петр Леонидович, когда Резерфорд взял его к себе в помощники. И, конечно, вы должны осмотреть не только ее фасад — красивую арку, но и пройти под эту арку, похожую на вход в колледж. Внутри вы увидите привычный уже по другим колледжам квадратный, довольно большой двор в обрамлении других зданий, образующих знакомое вам каре. Только в этом дворе нет обычного для колледжей зеленого газона. Вся центральная часть двора занята длинным двухэтажным строением из светлого кирпича, резко диссонирующим со старинной архитектурой окружающих зданий. По замыслу архитектора, фасадом этого длинного здания является его узкая по-модернистски закругленная сторона, смотрящая на арку входа. Вы увидите элегантные высокие двери, ведущие внутрь здания, странно отличающегося очень легкой крышей, приподнятой над строением так, что образуется как бы сплошная, во всю длину, мансарда-терраса. Это здание и есть лаборатория, которую разрешил Капице построить для себя сам Резерфорд, глава Кавендишской лаборатории. Лаборатория Капицы создавалась на средства одного из промышленников-меценатов — Людвига Монда. Поэтому она известна была как Мондовская лаборатория. В ней Капица создавал магнитные поля колоссальной для того времени силы и исследовал в них поведение различных материалов.

Дэвид рассказал, что Капица был, конечно же, очень благодарен за эту лабораторию своему учителю и в память о нем нанял одного из своих друзей и очень хорошего модного тогда скульптора, художника и писателя Эрина Гилла, попросив его изобразить на наружной стене крокодила. Именно этой кличкой назвал Петр Леонидович как-то в письме своей матери Резерфорда. Он назвал его так потому, что в первое время пребывания в Кембридже очень боялся своего грозного, шумливого шефа. Иногда ему казалось, что шеф в припадке гнева может просто откусить ему голову, — писал он шутливо матери.

Потом Капица назвал Резерфорда кличкой Крокодил в присутствии своих коллег, и внезапно кличка эта приклеилась, прилипла к Резерфорду так, что все стали сначала за глаза, а потом иногда и в глаза называть его так; прозвище окончательно получило как бы официальный статус, когда изображение крокодила появилось на стене Мондовской лаборатории.

Есть разные версии, почему прилипла кличка Крокодил, которую придумал Капица Резерфорду. «Я лично думаю, — сказал Дэвид, — что это связано с тем, что появлению Резерфорда всегда предшествовали тяжелые шаги, громкий голос; он никогда не появлялся внезапно, чем в какой-то мере предупреждал страх сотрудников лаборатории. И этим Резерфорд очень напоминал крокодила из удивительной сказки о Питере Пене. »

Забегая вперед, скажу, что после разговора с Дэвидом я прочел сказку о Питере Пене — ведь в детстве ни я, ни мои дети, да и никто из нас не читал книгу, которую знал каждый английский мальчик. Оказалось, что Питер Пен — летающий волшебный мальчик, который с друзьями переживает массу приключений на сказочном острове. За ними охотятся дикари и пираты, а за теми и этими огромный кровожадный крокодил. Питер Пен отрубает руку предводителю пиратов, ее проглатывает крокодил. Но, на крокодилову беду, на отрубленной руке пирата были часы, и они, тикая в его пузе, с тех пор предупреждают о его приближении. Вот так или примерно так беседовали мы в тот раз с первым учеником Капицы, которого я встретил в Кембридже.

Помолчав, Дэвид опять переменил тему и сказал: — Вы занимались исследованием Антарктиды, и вам, наверное, будет интересно узнать, что членом моего колледжа, который называется «Кикс-Колледж», был когда-то один из спутников капитана Скотта, побывавший с ним на Южном полюсе, доктор Вилсон — друг Скотта и врач его экспедиции. В свой поход на полюс Вилсон взял маленький флаг нашего колледжа, который и поднял на Южном полюсе. Этот флаг потом нашли на теле погибшего Вилсона. Сейчас он хранится в актовом зале колледжа среди самых почетных реликвий. Пойдемте, я покажу вам этот зал и этот флаг.

Когда я вернулся к себе в институт, меня ждал сюрприз. После вечернего чая мы с Гордоном вышли на улицу, и он вдруг сказал: — Знаешь, Игорь, я в этот уик-энд разбирался в одном из своих гаражей и нашел там старый велосипед, который когда-то купил еще в Австралии.

Уже много лет на нем никто не ездил, потому что у меня и у жены есть новые. Но я выкатил его в воскресенье, чуть почистил, надул колеса — и, оказалось, он прекрасно ездит. Возьми его себе, пока ты в Кембридже. У машины этой только одно неудобство — слишком маленькие колеса. Я бы назвал их не колесами, а колесиками. Но для небольших поездок она вполне хорошая. — И он протянул мне ключ от цепи, которой велосипед был прикован к чему-то неподвижному. — Только никогда и ни при каких обстоятельствах не оставляй велосипед непрокованным даже на минуту, — сказл Робин. — Его тут же уведут. Ты можешь оставить, забыть на улице в Кембридже многие вещи. Их не возьмут. Но велосипед уведут немедленно. Это болезнь Кембриджа.