Революция глазами очевидцев: 1917 год в 10 историях
Дневники 12-летней внучки Льва Толстого и 60-летнего попечителя тюрем из Симбирска, письма дворянской барышни и неизвестного солдата, а также другие удивительные документы, рассказывающие о жизни во время революции.
10 историй, 10 документов революционного времени: дневники, письма, заметки в блокноте, мемуары и, конечно, фотографии. В конце вас ждет небольшое описание жизни Таллина в то время.
1 Таня Сухотина 12 лет Ясная Поляна
Татьяна Михайловна Сухотина — дочь Татьяны Львовны, старшей дочери Льва Николаевича Толстого. Родилась в 1905 году в Ясной Поляне на знаменитом кожаном диване, на котором родился сам Толстой. С 1914-го и до 1921 года постоянно жила в Ясной Поляне со своей мамой. В 1925 году эмигрировала. Скончалась в 1996 году в Риме. Дневник Татьяны Сухотиной хранится в отделе рукописей Государственного музея Л. Н. Толстого и показан на выставке «Лев Толстой как зеркало русской революции». Дневник публикуется впервые .
1 / 3 Таня Сухотина. Фотография Георгия Раева. Пятигорск, 1914 год (с автографом 1915 года)Государственный музей Л. Н. Толстого
2 / 3 Татьяна Львовна Сухотина с дочерью Таней в Ясной Поляне. Около 1918 годаГосударственный музей Л. Н. Толстого
3 / 3 Лев Толстой с внучкой Таней Сухотиной. Фотография Владимира Черткова. Ясная Поляна, 1909 годГосударственный музей Л. Н. Толстого
25 февраля 1917 года
Вчера мы мало гуляли, т. к. было очень ветрено. Вечером читали с Wellsy и Мама «Arabian nights» , а я делала вытиралку для перьев из красной фланели в виде бабочки. Думаю ея кому-нибудь подарить на Пасху. После чтения мы играли с Маркизом в прятки: я пряталась и брала с собой кусок черного хлеба, Wellsy ему закрывала глаза, потом его пускала, и Мама и Wellsy все говорили: «Где Таня? Где Таня?» Тогда он нюхает, и ходит, и наконец находит меня.
Сейчас иду к бабушке на немецкий урок, она меня все ругает, что я плохо пишу! Это правда.
26 февраля 1917 года
Вчера утром Мама ездила в Овсянниково. С почтой пришла телеграмма от тети Сони, что тети-Сашина операция в ребре прошла благополучно и что приезд Мама был бы желателен. Тогда Мама послала телеграмму, почему тетя Соня хочет, чтобы она приехала? Мама так сказала: «Если это только для развлечения Саши, я не поеду, если это для дела, я поеду после, а если Саша очень больна или в опасном состоянии, я поеду сейчас». Сегодня пришла телеграмма, что тете Саше лучше. Вчера у нас были блины и приходила обедать Бабушка, Душан и его племянник.
Сегодня у нас несутся пять кур: желтая с грудинкой, черная, которая клюет яйца, ручная, черная с маленьким хохолком, которая несет маленькие яйца, черная с маленьким гребешком и неизвестно какая (Ганя нашла яйцо в гнезде и не знает, кто его снес).
Написала сейчас письмо Саше Толстой, Вере Абрикосовой и тете Тане открытку .
Сегодня в 8 ½ часа утра было 8 градусов мороза.
27 февраля 1917 года
Сегодня я встала в 7 часов.
Вчера после чая мы позвали девочек и давали Wellsy пить то кофе, то чай, воду и молоко с завязанными глазами, после нескольких раз она начала путать, т. е. принимать воду за молоко, кофе за чай и т. д. После этого мы пели, а Wellsy прятала что-то в снегу. Когда она спрятала, мы пошли искать (Wellsy взяла с собой шесть флагов, под одним из них она прятала подарок, а остальные 5 она поставила для обмана). Мы ходили в тот дом и нашли 5 флагов обманчивых, а настоящего не нашли. Наконец Варя его нашла и под ним мячик. Вечером мы играли в художники.
28 февраля 1917 года
Вчера, когда я пришла к Бабушке учиться по-немецки, она меня встретила с такими словами: «Танечка, я было совсем умерла». Оказывается, у нея был маленький удар, но сегодня ей лучше.
1 марта 1917 года
Вчера я не гуляла, п. ч. у меня был маленький насморк. Т. ч. вместо гуляния я делала опись моих книг, чтобы потом сделать алфавитный каталог. Вчера снеслось пять кур, теперь у нас несутся 10!
3 марта 1917 года
Сегодня мы все страшно взволнованы, п. ч. вся газета полна назначением нового правительства. Кучер Павлович только что приехал из Тулы и говорит, что там страсть что делается: все магазины закрыты, солдаты ходят с флагами и что скоро будет молебен новому царю Михаилу Александровичу (насчет молебна и царя это только слух). Хорошо, если это было бы все к лучшему, но все-таки жалко старого царя. Все старые министры арестованы и назначены новые хорошие. Всех политических преступников распустили.
Вчера Лева мне подарил Акцизную , я очень рада, я ему уже написала.
5 марта 1917 года
Сегодня заглавие газеты: «Отречение Николая II и речь Михаила Алек. к народу».
Сегодня я почти все время была с курами. У нас сегодня несутся 4: «Душка», «Кухонная», «Маленькие яйца» и еще новая черная.
Сегодня утром было 12 градусов и ветер, но я все-таки надеюсь, что мы будем играть в прятки и поедем в Овсянниково.
Сейчас буду писать Филе.
День: после завтрака
Мы только что пришли с гулянья.
22 марта 1917 года
Мих. Александрович отказался от престола и теперь царствует «Государственная дума». Многие ходят с красными значками. На днях умер дядя Саша Кузминской .
У нас занеслась Королиха! Вчера неслись 9 кур, а сегодня еще не знаю, потому что только 7 ½.
У нас наконец весна! Ясенка уже вскрылась и бурчит. Я делаю около нашего крыльца реки. В воскресенье я написала Б. Софуле.
24 марта 1917 года
Вчера утром я посеяла в ящике разные семена, некоторые для пересадки, а некоторые, я думаю, вызреют в ящиках (редиску и салат).
Третьего дня к нам приехала Ольга Васильевна Завальевская и уехала вчера. Сегодня встала в 6 ½.
У Wellsy насморк.
28 апреля 1917 года
Мы было собрались жить летом в Овсянникове, но теперь думаю, что не будем, п. ч. там ходят разные хулиганы с завода и вообще в России теперь беспорядки.
У нас цветут фиалки, кукует кукушка и поет соловей, а я сижу дома с кашлем. Вчера был чудный день, 10–15 градусов в тени. Мама мне подарила очень миленькую белую курицу «Любочку». Я теперь читаю Лескова «Жемчужное ожерелье». Мама мне еще позволила читать его же «Пугало», «Неразменный рубль», «Зверь» и «Привидение в инженерном замке».
Мы много бегаем на «Pas de geant» и играем в «палки» — очень интересную игру. Третьего дня приехала на лето тетя Таня Кузминская. Маркизка сгрыз двух баранов, и Серка тоже.
9 мая 1917 года
Вчера и сегодня дни ужасные. 2 градуса мороза и снег на два с ½ ар. Ветер, метель и вообще на дворе делается что-то невероятное.
У нас околели две курицы, и самое ужасное, что одна из них Королиха.
Я страшно боюсь, что будут околевать животные, т. к. сена ни у кого нету, п. ч. все рассчитывали на траву, которую, конечно, теперь никак нельзя достать.
10 мая 1917 года
К нам, то есть к бабушке, приехали Саша, Володя и Петя Толстые с их гувернанткой Мартой и горничной Федорой. Они пробудут здесь до 10 июня.
Сегодня мы ходили на Воронку и в одних штанах (?) ходили по ней, было очень весело.
Мы уже ходим босиком.
Яблочный сад очень хорошо цвел. Рожь уже колосится. Мы прочли с Мама Тургенева «Затишье», «Живые мощи», и «Бежин луг», и «Плоды просвещения», и «Бедность не порок». Лучше всего «Плоды просвещения».
12 мая 1917 года
Снег, к счастью, сошел.
5 июня 1917 года
На днях к нам приходил на могилу целый (учебный) полк солдат, они приходили с оркестром и ночевали на деревне в избах.
1 / 5 Дневник Татьяны СухотинойГосударственный музей Л. Н. Толстого
2 / 5 Дневник Татьяны СухотинойГосударственный музей Л. Н. Толстого
3 / 5 Дневник Татьяны СухотинойГосударственный музей Л. Н. Толстого
4 / 5 Дневник Татьяны СухотинойГосударственный музей Л. Н. Толстого
5 / 5 Дневник Татьяны СухотинойГосударственный музей Л. Н. Толстого
12 октября 1917 года
У нас на днях околел наш маленький Маркиз, мы его все ужасно жалеем. Он околел или от бешенства, или от чумы, мы все думаем, что скорее от чумы, п. ч. он ничего не грыз и пил воду и молоко и в день накануне своей смерти, когда мы его позвали, он хотел к нам прийти, но не мог, п. ч. был очень слаб, но очень странно то, что он был в деревне за четыре версты и там кусал собак.
Серочка ощенилась под домом семью щенками, но пришлось четыре закинуть, т. ч. у нас осталось трое слепых толстеньких щенят.
У нас теперь во главе правительства исключительно один Керенский, ужасный подлец. Он сочинил, что генерал Корнилов со своими войсками идет против него, м. т. (?) этого совсем не было, а было то, что сам Керенский просил Корнилова двинуться со своими войсками в Петроград, защитить его от большевиков, которые обещали бунтовать. Корнилов послушался, и когда был по дороге в Петроград, Керенский, которому большевики сказали, что если он пойдет против них, то они его убьют, испугался и выдумал, что Корнилов бунтовщик, и велел его и всех генералов, которые были вместе с ним, арестовать, м. п. (?) арестовали дядю Ваню Эрдели , кто как будто был в «заговоре». Дядю Митю Кузминского не арестовали, но чуть не сделали этого. Все арестованные генералы сидят в тюрьмах и ждут суда.
20 октября 1917 года
К нам вчера приехали моя сестра Наташа с мужем, нянюшкой и четырьмя детьми, они приехали, п. ч. у них, то есть в Пирогове, грозились их разгромить а соседние имения уже разгромили. Их было не хотели пропустить, но они все-таки как-то проехали. Они так спешили, что даже Коля не успел взять тысячу рублей, которые лежали у него в столе. Старшему мальчику Сереже семь лет, он похож на Сухотиных. Второй, Маше, шесть, она черненькая и очень имеет определенный характер. Третьему, Мите, три, а Лене десять месяцев.
Вот письмо, которое я написала няне:
«5 ноября 1917 года . Милая нянечка! Ты, наверное, не знаешь, как кто у нас живет? Я тебе все расскажу сначала. Около трех недель тому назад, приблизительно в семь утра, мы с Мама спали и вдруг услышали стук в нашу дверь, мы отперли, и вошла Ганя (она ездила на две недели домой, и мы как раз ожидали ее назад). Она сказала, что на станции Засека она видела Наташу и Колю Оболенских с няней и четырьмя детьми, она их сначала не узнала, но потом подошла и спросила: „Вы Наталья Михайловна?“ Наташа сказала, что да, и рассказала ей, что они уехали из Пирогова , п. ч. их грозили разгромить, они уехали вечером, и по дороге они встретили толпу мужиков, которые не хотели их пропустить, так что один солдат даже ухватился за уздечку пристяжной и повис на ней, но, к счастью, лошадь была горячей и рванула вперед, т. ч. солдат упал. Остальную часть дороги они проехали благополучно.
Мы, конечно, за ними скоро выслали лошадей, и часам к десяти к крыльцу подъехала плетушка и долгушка, в которых сидела вся семья Оболенских. Мы их поместили внизу, а Колю наверху в гостиной. Через два дня пришел пироговский мужик и сказал, что Пирогово разгромили окончательно и что остались одни стены; дело было так: после того как уехали Оболенские, пришли чужие деревни их громить, пироговские мужики их прогнали и поставили караул кругом дома.
Коля забыл в своем ящике 1000 рублей и сказала об этом своему кучеру, который по приезде со станции пришел, чтобы взять эти деньги и сохранить их для Коли. Когда он подошел к дому и увидел — кругом стоят мужики, он сказал: „Пропустите меня в дом. Князь оставил в своем ящике 1000 рублей и велел мне их взять“. Когда они это услышали, то ворвались в дом и начали все ломать и бить, они даже выломали полы и потолки, т. ч. остались голые стены.
Теперь мужики жалеют, что они разгромили, и некоторые привозят вещи назад, а некоторые привозят яблоки, лепешки, яйца и т. д., все в гостинчик. Раз Мама спросила у одного из мужиков: „Как же вы это сделали?“ Он отвернулся и сказал: „Пастуха нет“. И больше ничего не сказал.
Мы пока живем ничего, хотя в одну ночь около двух недель тому назад мы было совсем уехали. Мама сказали, что Колпна (деревня, находящаяся около 7 верст от нас) собирается прийти и нас громить в эту же ночь; когда мы это услышали, мы скорее уложили наши мешочки и вообще были готовы к отъезду, потом мы послали на Косую Гору за милиционерами; в эту ночь мы просидели до двух часов. Потом приехала милиция, и никто не пришел. Теперь у нас живут 12 солдат нас охранять.
Как у вас, спокойно ли? Хороший ли у вас был урожай яблок? Пожалуйста, напиши, чего у вас не хватает и вообще как вы живете.
8 ноября 1917 года. Сегодня пришла телеграмма от Петра Ивановича, что Кочеты громят. Мама послала телеграмму просить войска. Как это все ужасно!
Пока прощай, милая Нянечка, крепко, крепко тебя целую и очень люблю.
10 ноября 1917 года
Третьего дня приехал П. А. Сергеенко и сказал, что в Москве делаются ужасные вещи, что большевики все дерутся с временным правительством и что большевики побеждают. В Петрограде они заняли Зимний дворец, а Керенский бежал и неизвестно где находится.
27 ноября 1917 года
Вчера вечером у нас были австрийцы и играли на инструментах, которые они сами сделали, и мы все танцевали. Было очень весело.
Теперь у нас во главе правительства Ленин со своей компанией. На днях были выборы в учредительное собрание, и больше всего прошли большевики, учредительного собрания все-таки еще нет.
Корнилова со всеми генералами выпустили. У нас уже снег, но небольшой, но все-таки ездят на санях. Я недавно прочла «Басурманку» . Это во время французской войны: это очень интересно.
Нынче мы ходим за дровами в Заказ, мы берем с собой топор и сломанные березки рубим, а потом приносим домой. Серкиных двух щенят мы отдали, а у нас остался один белый с черным пятном. Он ходит с нами гулять.
Мы сегодня ждем тетю Сашу.
2 декабря 1917 года
Третьего дня приехал из ставки дядя Митя Кузминский. Он очень много рассказывает. Он рассказывал, что большевики просят мир, а немцы им только его заключат, если большевики им позволят в каждый большой русский город послать своего комиссара, а к русским солдатам тоже своих, и что 15 А (?) лет Россия должна продавать все только Германии. Я не знаю, заключат ли мир на таких условиях или нет.
Под Ростовом Н\Д и Нахичеванью идут бои большевиков с казаками, ударниками и юнкерами. «Русское слово» закрыли. Газеты очень трудно достать.
У нас погода все та же самая, морозит, а снегу очень мало.
Сережа Оболенский с нами ходит гулять, а Маша с Митей сидят дома, п. ч. они кашляют.
Мы каждый день ждем тетю Сашу, потому что она обещала приехать 27, но ея все нет.
Маша Толстая мне подарила двух маленьких корольков , петуха и курочку, а на мое рождение Мама и Бабушка подарили мне для них большую клетку, которая стоит у нас на площадке. Петька уже поет. Я их кормлю крупой, овсом и кашкой.
Нынче П. А. Сергеенко с шестью или пятью солдатами поедет в Пирогово отбирать от мужиков вещи, особенно рукописи, письма и портреты.
Пруд уже замерз, т. ч. мы уже по нем ходим.
Сегодня у нас моют полы, т. ч. я пишу дневник внизу, в столовой. Тут же пьют кофе Сережа и Митя, а Маша еще одевается. Митя очень мил. Мама раз ему дала варенья, а Коля сказал, что это ему много, тогда мама сказала: «Митя, дай ягодку Сереже, Маше и Тане». Митя всем дал, потом подумал и сказал: «А штож Миш Вельш?» и протянул ей на ложке ягодку.
11 декабря 1917 года
4-го у нас было очень много гостей. Утром часов в 9 приехала тетя Саша с Варварой Михайловной. Потом в 12 часов, когда я села учиться с Wellsy, пришел Сережа и сказал, чтобы я угадала, кого они гуляя встретили на «пришпекте?» Я никак не могла угадать. Тогда он сказал, что они встретили мою няню. Я скорей пошла к ней навстречу, и мы были очень рады видеть друг друга.
К завтраку приехали с Косой Горы жена инженера с двумя девочками, и мы очень весело играли.
П. А. Сергеенко приехал из Пирогова и привез ржи и несколько Наташиных писем. Казаки победили и взяли Ростов Н\Д, и Нахичевань, и Харьков.
Тетя Саша еще не уехала, но хочет скоро уехать. Няня уже уехала.
Мир еще не заключен.
16 декабря 1917 года
Вчера я получила очень милое письмо от моей прошлогодней учительницы Ольги Константиновны Григорьевой.
Wellsy кашляет и не выходит. Тетя Саша все еще тут, она отдает в своем имении своих коров на подержание «Земельному комитету» , а лошадей продает, распускает всех своих людей и оставляет только двух солдат сторожить.
Нашего щенка мы называли «Каквас». Так что когда кто спросит: «Как вашу собачку зовут?» Мы отвечаем: «Как вас». У Мама переписывает на машинке школьный учитель, и он спросил имя нашего щенка, Катерина Ивановна ответила: «Каквас». Он не понял и на другой день, когда пришел переписывать, спросил: «Как же это вашего щенка зовут как меня, меня зовут Александр, значит, и щенка тоже?» Катерина Ивановна сказала, что конечно, но потом сказала, что это просто имя «Каквас».
2 Виктор Ивянский 19 лет Вильнюс
Виктор с товарищем пошли провожать до дома подругу и остались у нее ночевать, чтобы не возвращаться поздно вечером. Ночью во двор пришли белые, и дворник выдал обоих юношей, сказав, что они красные. Виктора расстреляли на месте. В архивах сохранилась его фотография. Виктор Ивянский. 1910-е годыИз частного архива
3 Александр Жиркевич 60 лет Симбирск
Александр Владимирович Жиркевич — военный юрист, литератор, общественный деятель — вел дневники с 1915 по 1922 год . В 1917 году Жиркевич с семьей жил в Симбирске и служил в военно-судебном ведомстве. Отрывки из его дневников подготовлены проектом Prozhito.org. Александр Жиркевич. 1915 годИз архива Натальи Григорьевны Жиркевич-Подлесских
15 марта. У нас был врач Листов, сообщивший сногсшибательную новость! В Петрограде из состава Государственной думы образовалось Временное правительство, арестовавшее Протопопова и других министров.
Вчера я как раз диктовал то место записок, где указывал на разруху в военном тылу, на розги, на гнусные приговоры военно-полевых судов, на подлость и глупость военного тылового начальства, предсказывал, что мы готовим в народе и войсках кадры будущей революции. Только я думал, что революция вспыхнет по окончании войны, а она вот когда начинается.
Хорошо, что Гули нет в живых.
Конечно, среди прискорбных явлений есть радостные: бюрократизму нанесен страшный удар, и его непогрешимости наступил конец.
Мы с Катей жалеем Государя. Оплакиваем трагический закат его царствования, столь неудачного.
Да будет счастлива и славится Россия!!
25 мая. Болтовня, болтовня, болтовня на митингах, собраниях, в кабинетах новоиспеченных министров и общественных деятелей. И сейчас все это печатается в газетах в поучение и для успокоения. А как успокоишься, когда видишь, что ныне эта эпидемия болтовни только и составляет политическую жизнь России? А внутри мы идем через анархию к голоду и контрреволюции.
31 мая. Сегодня на Гончаровской улице ко мне подошли несколько солдат, в которых я узнал бывших арестантов местных тюрем. Подошли они ко мне с улыбками, как к равному, и такое отношение их ко мне меня крайне обрадовало. Один из них объявил, что все они приняты на военную службу и чувствуют себя отлично на свободе. Он же мне сказал, что, увидев меня, заявил товарищам: «А вот наш генерал. Пойдем к нему». Ничего они у меня не просили, а спешили выразить радость по поводу встречи со мною. Им известно, что меня прогнали из тюрем. Один из них сказал мне, что, пока жив, не забудет, как я добился того, что его расковали…
27 июля. Как существует Россия, армия ее не покрывала себя таким позором! От двух рот немцев бегут целые дивизии. А Керенский и Ко продолжают испражняться воззваниями, призывами, увещеваниями. В газетах заявление генерала Корнилова о введении смертной казни.
Да здравствует Революция, обещавшая России свободу, равенство, братство, запретившая смертную казнь и телесные наказания. Давно ли все это было дано… И уже отнято у народа. Можно ли более основательно сесть в лужу с громкими фразами и глупыми обещаниями…
19 сентября. В Симбирске объявлено военное положение… Город точно вымер…
20 октября. До выработки типа настоящих «граждан» долго еще нам блуждать от ярма к ярму. Без ярма же, как показал опыт нашей революции, мы существовать не можем. Пало иго самодержавия. Мы поспешили сунуть рабскую шею в ярмо ига революционного. Многие уже мечтают об иге немецком. Некоторые готовы идти навстречу старому самодержавию — бюрократическому произволу. Русский человек тоскует по порядку, таске и начальству. Мы были рабами всегда, в лучшие эпохи расцвета нашего политического, общественного существования.
Теперь мы более чем рабы. Мы «лакеи обстоятельств» и жаждем повыгоднее устроиться.
8 ноября. В городах и деревнях образовались своего рода «буржуи». Это те гнусные, алчные личности, которые, пользуясь общей разрухой до революции и во время нее, составили себе состояние путем искусственного взвинчивания цен на продукты и предметы первой необходимости. Народ, который грабят эти гады, начинает до них добираться. Наша кухарка Марья в восторге от таких погромов, считает их вполне резонными и законными. Так же смотрит и большинство простонародья, которому приходится платить втридорога. Фунт масла дошел до 5 р. 70 к., горшок молока — 1 р., фунт хлеба — 40–50 к. Как живет бедняк при такой дороговизне, одному Богу только известно. И вот эти бедняки начинают выражать свои протесты дико, некультурно, жестоко, громя лавки и расхищая товары и припасы.
9 ноября. Только что узнал из газеты «Симбирское слово» о том, что в Петрограде Временное правительство низложено и вся власть перешла в руки солдат и рабочих депутатов (т. е. большевиков — иными словами). Храни Бог Россию…
Начинается борьба за власть, и опять та же анархия, в которой все может погибнуть бесследно.
Приходящие из города приносят нам крайне тревожные известия о погромах, чинимых пьяными солдатами и чернью. Видимо, это еще цветочки. Ягодки впереди.
Иду спать под одиночные выстрелы, раздающиеся по всему городу, иногда так близко от нашей квартиры, что дрожат окна. В городе объявлено военное положение.
Мы целый день просидели в ожидании чего-либо катастрофического. Маня и Катя вздумали говеть. Тамарочка напугана, но щебечет, как птичка. В провизии недостаток, так как все лавки закрыты. А я хожу по квартире, как зверь в клетке, из угла в угол, простуженный, расстроенный, недоумевающий, читаю Пушкина и придумываю себе занятие, для того чтобы забыться, уйти в иной мир. Моя Катюша спокойна и, как всегда, делает домашние дела.
14 ноября. Все ждут сегодня дня как начала погромов «буржуев». Солдат заперли в казармы за погромы. Это их стесняет (в дальнейших грабежах?!), и они хотят мстить тем, из-за которых стеснены. Я обедал у Яковлевых . Кто-тоиз учителей чувашской школы трудно поправляется после тяжелого тифа. Жена его сбилась с ног. У них четверо детей-малюток и подростков.
18 ноября. Солдаты разграбили имение Перси-Френч, знаменитую Киндяковку под Симбирском , растащив винный погреб.
Пани Ядвига, фанатичная полька, стала уверять, что мы, русские, только себя хвалим, а других ругаем… Мне стало досадно, и я дал урок дерзкой девчонке, проведя параллель между поляками и русскими. Ни один народ так легко себя не оплевывает, вынося о себе всякую грязь на улицу, как русские, что продолжается и сейчас, во время войны и революции, даже на страницах газет, материалом которых, конечно, пользуются германцы. Нет великого русского человека, государственного деятеля, художника, ученого, писателя, артиста, которого бы мы не оклеветали при жизни его и после смерти. Взять хотя бы Толстого, Гончарова и других писателей. О государственных деятелях и говорить нечего. Мартиролог их бесконечен.
4 Мария Мельгунова около 40 лет Казань
Мария Дмитриевна Мельгунова — мать четырех детей: Ольги, Василия, Надежды и Нины. До революции семья жила в Ардатове , в 1917 году переехала в Казань. В Казани Мария работала в кафе, потом была арестована. Мемуарами Марии Дмитриевны и ее дочери Нины поделилась читательница Arzamas Татьяна Большакова, правнучка Нины.
1 / 2 Мария МельгуноваИз частного архива
2 / 2 Лев и Мария МельгуновыИз частного архива
За хлопотами не заметила, как подошел 1917 год, а с ним Февральская революция. Радость была безгранична, особенно за то, что обошлось без жертв. Кругом только и слышишь — свобода, свобода, а в чем она — не разберемся. Агитаторов пока нет, а свои толкуют вкривь и вкось. Начались митинги, выборы в совет, в который попали купцы, кулаки и ростовщики. Представитель военных — воинский начальник. Видные чиновники попрятались, не доверяя перевороту. Помещиков точно ветром сдуло, улетели по своим имениям и принялись ликвидировать свое добро. Деревня выжидательно молчала, т. к. свежа была еще память о 1905 годе и последующих репрессиях. Так продолжалось дней десять, пока не пришли фронтовики и агитаторы и не организовали советы. Но момент был упущен, усадьбы помещичьи пусты, хозяева попрятались в больших городах. Никто не пошел служить революции, а занялись выделыванием щеток, ботинок, а жены их принялись за торговлю, кто чем мог.
В городе начались аресты, больше из-за контрибуции. Я тоже побаивалась, но меня оставили в покое.
Принялась за ликвидацию дома и хозяйства. Для переезда выбрала Казань, там жила сестра Сима, она давно уговаривала переехать к ней. У нее была большая квартира, и она уступила мне половину. Едва я устроилась, Сима собралась ехать в Киев на свидание с мужем и поручила мне двоих детей; проводила ее и принялась хозяйничать.
Был прекрасный день 13 августа, я только что вернулась с базара и усадила всю семью завтракать. Заходит Симин свекор, сидим, разговариваем. Вдруг слышим: удар грома, минут через пять — опять то же, еще сильнее. Дед говорит, что, вероятно, что-то на пороховом, решил пойти посмотреть, мои девочки и Симин сынишка за ним, тогда и я пошла. Только что вошли в крепость — новый взрыв, мы повернули назад. Вбегаем во двор и видим: все окна и двери настежь, что было на окнах воздухом — выброшено во двор, нигде ни души. А взрывы продолжаются. Народ бросился из города. Пальба и взрывы продолжались часа четыре, наконец все утихло. Дети просят есть, я уже пошла домой, чтобы принести им покушать. Идет мне навстречу гражданин и говорит, что ожидаются взрывы динамита, здания могут рухнуть. Я вернулась, вдруг чувствую, земля колеблется под ногами, и точно вихрь уронил меня на землю, в ушах звон, на голову точно надет обруч, и как-то мутится сознание. Слышу — говорят: это был взрыв динамита, и нас контузило.
Пожар на пороховом был локализован . Но к вечеру пожар добрался до химического завода, а ночью от разлившихся кислот загорелись цистерны с керосином. Взорвались 16 цистерн. К утру стали взрываться ручные гранаты. Больше суток продолжались взрывы, я думала, что сойду с ума.
Переезжая в Казань, я хотела быть подальше от военных действий, а пришлось пережить настоящую войну. На мое несчастье, квартира наша была около самой крепости, в центре военных операций. Октябрьский переворот нам пришлось пережить под разрывы снарядов…
Прожила я так до зимы. <…> Неожиданно приходит знакомая и предлагает вступить пайщицей, они открывают кафе. Говорю ей, что у меня ни гроша, только и есть аннулированный заем Свободы . Она поехала к хозяину кафе, у которого его снимали, и он согласился взять мою «свободу» в залог. И стала я поваром, а Оля и Надя — кельнершами. Теперь хоть сыты будем. Пайщиками и поставщиками оказались разоренные аристократы и офицеры. Они или опаздывали с заказами, или же поставляли несъедобные вещи, а жены и дети пайщиков забирали лучшее и не платили. Но, несмотря на это, кафе работало отлично. Незадолго до ухода белых мои компаньоны заявляют, что кофейня дала дефицит и они ее бросают. Пришлось мне взять ее на себя. С неделю мы поторговали самостоятельно, но пришли красные, отобрали у меня кофейню под столовую, квартиру реквизировали, т. к. сестры ушли с белыми. Я и дочки остались на улице, даже без пальто. Из квартиры дали только то, что было в наших спальнях, — и то благодаря соседям: они доказали, что эти вещи наши. Нашли комнату, начались хождения на биржу труда. Ходят Оля с Надей месяц, два — безрезультатно. Осень дает о себе знать, стоят они, трясутся в летних пальтишках, подъезжает комиссар труда, и они узнают постоянного посетителя кафе. Он тоже узнал их, расспросил и распорядился устроить. Оля попала в Пленбеж , а Надя в кооператив, получили рабочие карточки, я с Ниной также. Я тоже не сидела сложа руки, зимой вязала по заказу перчатки и чулки, а весной из всяких остатков принялась делать чепцы, т. к. шляпы бросили носить. Работа моя очень нравилась, и я не успевала выйти на базар, как у меня все раскупали.
5 Нина Мельгунова 12 лет Казань
В каком-то году из тюрьмы бежал революционер. Заборы у нас в садах деревянные, перелез он и оказался прямо перед мамой, успел сказать «гонятся». Мама спрятала его в бане на чердаке. Полиция пришла — мама ответила, что никого не видела. Сколько времени этот человек жил у нас, затрудняюсь сказать. Знали только мама и папа. Потом помогли ему бежать. До самой революции мама получала из-за границы от него поздравительные открытки. Вот какие были мои дорогие мама, Мельгунова Мария Дмитриевна, и папа, Мельгунов Лев Васильевич …
Революция страшила, слухи росли, все шушукались, боялись всего. Оружие (револьверы) спрятали в сарае, погоны сняли. Общая растерянность. Мама не теряла присутствия духа: «Ну и пусть революция, отнимут землю — за нее что-нибудь дадут, а главное — мы вместе и здоровы».
Часто (по четвергам) ходили в оперу, мама говорила: «А вдруг вы будете жить, где нет оперного театра». Поэтому я слышала все оперы по нескольку раз.
Началось движение чехословацких пленных , по истории теперь знаем —колчаковцы. Офицеры воспрянули духом, взяты были Самара, Симбирск, подходили к Казани. Началась стрельба. Домой мы не ходили, а жили в кафе. Помещение было большое, были подвалы. Весь обстрел мы отсидели в подвале. Ночью была гроза, а утром проснулись — в городе ликовали белые офицеры. Вначале все было благопристойно. Брата Васю мобилизовали, но он часто бывал у нас, его полк стоял в крепости, недалеко от кафе.
Шли дни, началась спекуляция, аресты, расстрелы, восхищаться уже не приходилось. С другой стороны — боязнь красных большевиков, а слухи — один страшнее другого. Пришел в кафе Вася и говорит маме: «В роте что-то затевается, наверное, будет восстание». Решили, что в полк он не пойдет, а отсидится дома. Полк и правда восстал, а Васю арестовали, стоял вопрос о расстреле. Я мало что понимала, но все же догадки были. Вдруг началась опять стрельба, пришли знакомые офицеры, говорят, что близко красные, надо уезжать. Посоветовали ехать в дом губернатора, там дадут машину. С чемоданами приехали, а там беготня, суета. Офицеры висят на телегах. Наши офицеры сгинули. Коменданты уверяли не поддаваться панике, красных отгонят. Сидим день, два, устали, кругом плач, истерики, а наших знакомых нет и нет. Мама решила ехать на гору, где жили знакомые еще по Ардатову. Приехали — у них небольшой домик, комнат на пять, но приняли нас хорошо. Тут тихо, стрельбы нет. Живем день, два, а на третий проснулись — тишина и разъезды красных. Так мы и остались, вначале горевали, а потом были рады, что никуда не уехали.
Вернулись в кафе, вдруг через неделю маму арестовали. Потом выяснилось, что по ошибке, а была приговорена к расстрелу. До нас хозяином кафе был какой-то Руднев, у него жена была страстная монархистка и бранила советскую власть. А их официантка, когда пришли красные, заявила о контрреволюционных настроениях хозяйки кафе, а когда увидела маму, то заявила, что не знает ее. Мама вышла из тюрьмы вся седая…
6 Александр Панов 17 лет Орел
Эти записи датированы мартом 1917 года. В 1918 году автор попал в авиаотряд и в своем блокноте описывал перемещения отряда по стране. Записная книжка обрывается в 1922 году — в это время Александр участвовал в Гражданской войне. Блокноты Александра сохранились в архиве читательницы Arzamas Татьяны Пановой.
1 / 4 Александр Панов. 1917 годИз частного архива
2 / 4 Александр Панов с родителями и младшей сестрой. Около 1904 годаИз частного архива
3 / 4 Записная книжка Александра ПановаИз частного архива
4 / 4 Записная книжка Александра ПановаИз частного архива
2 марта. В четверг утром услышал о начале государственного переворота.
3/III. В городе образован комитет общественной безопасности во главе с г. Богословским. Войска в Орле примкнули к новому правительству.
4/III. Узнали об отречении Государя Императора от престола.
10/III. В городе праздник «свободы» .
25/III. Записался членом в Орловский союз учащихся . Выбрал математический и естественно-исторический кружки.
В понедельник, 27-го, состоится 1-е заседание математического кружка (3 часа дня).
7 Елена Сенявина около 19 лет
Олехово, Боровический уезд Новгородской губернии Елена родилась между 1898 и 1899 годом. В 1917 году она жила в усадьбе Олехово с матерью Евгенией, братом Алексеем и сестрой Олей. В 1922 году Елена скончалась при неизвестных обстоятельствах. Ее письма Зое Губиной, подруге из Санкт-Петербурга, сохранились в архиве потомков Губиной. Из частного архива
12 апреля 1917 года
В Боровичах папа играет огромную роль, много говорил среди дворян, крестьян, рабочих, духовенства. Его выбирают в мировые судьи, но он хочет отказаться. Здесь тоже все время его приглашают на сходки.
К нам постоянно приходят крестьяне: кто по делу, а кто просто поговорить. Ни один день не проходит без посетителей, а иногда приходят сразу человек 20–25.
Много говорят об отобрании земель, спорят друг с другом. К нам относятся очень хорошо, и многие говорят папе, что не хотят, чтобы он ушел из здешних мест.
Из частного архива
30 апреля — 7 мая 1917 года
Папа пропал без вести, только какие-то подозрительные слухи доходят до нас. Говорят, что он куда-то избран и уехал в Петроград. А кто ж его знает!
Потом забегала старушка за новостями. «Бабушка померла?» — «Померла». — «Братец женился?» — «Женился». <…> «Да вот еще: слыхали мы, говорят, в Петрограде-то Дума какая-то есть, Государственная, что ли? Али как ее? Так вот Леванид-то Михалыч — папаша-то ваш — председателем выбран туды — что ли…» И долго старуха что-то плела бессвязное и весьма сомнительное! А уходя, просила похлопотать за нее, чтобы валежнику позволили собрать в лесу. Я обещала.
Вчера узнали из газет о переменах в составе правительства и искренно опечалилась.
Из частного архива
16 ноября 1917 года
Дорогая моя Зонча, большое, большое Тебе спасибо за письмо, которое принес сам Спиря.
Мне очень Тебя жаль, как скверно Тебе было в дороге! Воображаю, какое впечатление на Тебя произвела Новгородия! Моментик!
Мы еще не знаем, что предпринять, ведь не так-то легко расстаться с насиженным гнездышком. Теория легка, практика сложнее. Ах, как дико не хочется оставлять Олехово на разграбление!
«Недоразумение в природе», или Елена Карловна, ликует, еще бы — город не деревня, офицеры, кавалеры, букеты, конфеты, чорт в ступе. Я с ней не говорю, тошнит от одного ее вида томного, усталого. Сегодня забегала, выбирала, какие зеркала взять с собой. Ведь это очень типично для нее! Вчера за обедом был борщ, она опять повторила: «Борщ очень полезен для малокровных (подумала), потому что он красный!» Мама все объясняет незнанием языка. Я же кое-чем иным… Уже обсуждался вопрос — кто будет у нас бывать. Я заявила, что охотно всех бывающих да и Боровичи вместе с ними променяла бы на тихую жизнь в Олехове.
Мама ездила в Долгое. В Выставке был праздник, но никто ничего не сделал против мамы. Только в лавке, когда мама покупала веревку и спросила у мужика, бывшего с ней, годится ли веревка, какой-то нахал сказал: «Веревка добра, вязать хорошо будет!»
Петя уехал в Боровичи. Ему назначили мужики свидание на мельнице, они требуют, чтобы он отдал им мельницу; он не пошел, поведав им, что если они желают говорить с ним, пусть придут в правление. Теперь посоветуется в Боровичах, как быть.
«Недоразумение в природе» все утро торчала в кухне и высказывала Вассе свою радость по поводу скорого отъезда. Эта дурища не смекнула, что завтра все узнают о «бегстве буржуев» и постараются предупредить его. Господи, что за несчастье иметь безголовых родственниц.
Я утомлена миганием <нрзб> зла, не хочу уезжать, ничего не могу делать, все противно до тошноты, до омерзения.
Мама кланяется. Оля и Зоя целуют. Я целую крепко. Пиши скорей и больше, все, все, все.
P. S. Олеховцы приветствуют все ваше семейство.
Е. С. Пиши в Олехово, мы еще долго здесь пропутаемся.
Из частного архива
16 ноября 1917 года
Мы начали разборку вещей и частично укладку. Мама ездила к Фидер. Там прошел слух, что папа арестован, Алеша искалечен солдатами и т. д. Мама заходила в гости к своему приятелю черному Григорию, он и его семья, да и соседи с ней очаровательно милы. Григорий и Спиридон берутся везти нас до Боровичей.
Великое переселение народов будет происходить в два приема.
Если бы Ты знала, как я зла и как жалею Олехово, которое сотрут с лица земли. Мне все хочется остаться здесь.
Фу, как погано! В наш век нельзя кого-нибудь или что-нибудь любить, да и иметь ничего нельзя, сегодня есть, а завтра ничего нет.
Впереди поганая нищенская жизнь, вот и стоит жить! Какое тут возможно стремление к чему-то возвышенному, поневоле опустишься. Я зла, как 900 000 чертей.
И Тебе не завидую. Наверное, Петроград тошнотворен.
Фу, как погано. А могло бы быть еще поганее, если бы жизнь была бесконечна! Теперь уж если очень тошно будет, можно и оборвать всякую связь с этой гадкой жизнью.
Фу, как противно. Главное, обидно, что не мы одни в таком бессмысленном положении, а все, все, все. Вот что особенно бесит. Должно же, наконец, это измениться, не могут же все болтаться между небом и землей и жить под открытым небом, питаясь лунным светом и запахом фиалок — это не по сезону и не питательно вовсе и вполне безрезультатно; человечество приближается к своим братьям четвероногим, я зла, как миллион чертей, и больше ругаться не желаю.
Напишу, когда будет что-нибудь в мыслях кроме цыганской жизни или же когда возы будут уложены и столы освободятся от вещей.
Пока, до свидания. Пиши все, все, все. Крепко Тебя целуем.
Из частного архива
20 ноября 1917 года
Дорогая Зоя, мы не уезжаем. Здесь совершенно спокойно и безопасно. Друзья отговорили маму. Леса сдаем в комитет, а то уже очень много увозят.
Сегодня приходил Спиридон, пришел с целью нас навестить. Это так мило! Потом долго сидел хуторянин Петр. Узнали от него много отрадного. Он возмущен, как и многие, выборами. Никакой на выборах не было свободы, заставляли насильно класть за большевиков. Многие негодуют. Петр возмущен до глубины души, подчиняться не желает.
На той стороне озера мужики деревни Выскино хотели идти грабить соседнюю усадьбу, тогда другие им объявили: «Вы в усадьбу грабить, а мы не дадим, к вам придем».
Так что не все еще с ума посходили, есть такие, которые говорят, что все выяснит Учредительное собрание , а до тех пор надо сидеть и не рыпаться. Вечером приходил главный из дроблинских «орателей», который много раз говорил против папы, даже высказывался, что папу убить надо. А с мамой говорил тоном невинного барашка и просил дровец, сговаривался на счет пятины! Каково!
Вообще напряженности больше нет, никто не отрицает, что усадьба и все в ней находящееся — наша неотъемлемая собственность. Ехать в город положительно незачем, там форменный голод, а везти свою провизию — безумно (?), милиция отберет. Да и усадьбу бросать на произвол судьбы не хочется. Теперь настолько все спокойно, что зовем папу к себе.
8 Солдат-фронтовик
Это письмо было написано анонимным солдатом за неделю до Октябрьской революции в адрес Петроградского совета. В 1917 году армия постепенно разваливалась, солдаты массово дезертировали. Временное правительство обещало прекратить войну, казавшуюся бессмысленной, но не сдержало своего слова, что привело к еще большей озлобленности. Анонимный автор, очевидно читавший «Солдатскую правду» , вторит за большевистскими агитаторами, называя правительство «внутренними врагами», которых необходимо «выколоть» и получить свободу, землю и равенство .
Товарищи солдаты и раб[очие]. Нам в газетах все пишут, что свобода и родина в опасности, — от кого это зависит? Мы слышим, что это все на наших братьев ложится пятно, которые, 4-й год пошел, сидят в гнилых окопах, терпят голод и холод, а также и нашим семьям приходится нести холод и голод в своих деревнях, а как в городах, так там и приходится и руки наложить на своих детей, а также и на себя от такого положения. На Юге хлеб берут 3 руб., а на Север везут — продают тот пуд за 25 руб. И вот эти кулаки и кричат, что родина и свобода наша на краю гибели, надо войну продолжать. А в окопы идти не хотят, потому что они за продолжение войны набивают свои карманы и живут себе припеваючи, у его всего хватает. И пойдет погулять, над его головой ни снаряд не гудит и пуля не визжит, — чего ему не жить и не кричать продолжать войну. А тому, который, пострадавши, сидит в окопах три года, 4-й, только сулят свободу, землю и равенство. Но как нам видно уже хорошо, что прошло 7 месяцев после перевороту, и нет ему ни свободы, ни земли, ни равенства, — что хотят, то командный состав и делает. Схотят продать дивизию — продают, схотят продать корпус или армию — продают, и с такими предателями носится наше временное правительство, как курица с яйцом. Такому предателю крючок на горло и на столб его повесить, а других, подобных ему, подвесть к нему и заставить их, чтобы они сами себе зацепливали эти крючки за свое тело, чтобы они скорее вздумали за тот народ, который страдал десятки тысяч лет, и тогда они скорее передадут свои богатства тому в руки, чьим горбом они их себе нажили.
Товарищи солдаты и рабочие. Я уверен, что мы, если будем так к ним относиться хладнокровно, то мы еще не получим долгое время свободу и землю и равенство и что этим отношением ведут они всю Россию до погибели. Ведь нет ничего такого на свете, чтобы нельзя с ними ничего сделать. Надо сперва нам прийти с фронта в руках с оружием и выколоть всех своих внутренних врагов, а внешний нам тогда не страшен будет. Нам враг внешний страшен через наших внутренних врагов, капиталистов. Так вот, тов. солдаты и раб[очие], не сулить, а надо дать свободу и землю и равенство, так как мы вам пока верим, чтобы нам не оставлять фронт и не идти после вас дело делать».
9 Николай Санкт-Петербург
О Николае, авторе писем к Клаве, не известно ничего, кроме того, что он служил в военно-воздушном флоте. Переписка велась с весны 1917 года, сохранилось только шесть писем. Если в Москве революция прошла достаточно заметно — было вооруженное восстание и обстрел Кремля большевиками, то в Петербурге ее никто не заметил: жизнь шла своим чередом, и, как видно из этих писем, революционные события были только фоном обычной жизни. Письма Николая нашел на блошином рынке историк Павел Рогозный и передал их Arzamas.
1 / 2 Письмо Николая Клавдии 8 ноября 1917годаИз частного архива
2 / 2 Конверт, адресованный КлавдииИз частного архива
8 ноября 1917 года
Ну и холодно, Клавочка! Долго бегал сегодня по Невскому, искал книжку для Вари, подруги Лизы. Замерз, 11 градусов мороза; второй день ездят уже на санках. Сегодня я в карауле в Упр. возд. флота. Грязно в караульном помещении, холодно. Около трех часов придумал сходить к Кулешевым, думаю — нет ли писем? И получил сразу 3: от мамы, от Лизы и твою открыточку, исписанную 31 октября. Вернулся в Управление, прочел письма. Мама жалуется на дороговизну, Лиза — на скуку, а ты так мало пишешь, что читать нечего. Тотчас же стал писать тебе, написал 2 страницы, да холодно стало. Опять поехал к Кулешевым (недалеко). Там застал Свешникова, занимается с Шурочкой латынью. Словно предчувствовал: с вечерней почтой опять пришли 2 твоих открытки, от 28 о. и 4 н.
Спасибо, милая, за память. Давно не получал писем, чувствовалась какая-тооторванность. Теперь лучше. У Кулешевых был недолго, потренькал на гитаре, поиграл на концертине. Так и играл одно и то же: «Забыты нежные лобзанья», больше ничего не могу. Очень уже близок душе моей этот романс, играю — кружится голова, вот-вот брызнут слезы.
Клавочка, ты ведь не считаешь меня поверхностным, сентиментальным человеком из-за того, что я так много говорю о любви своей, нет? Я, м. б., раньше сказал бы это, если бы мог прочитать мои настоящие письма.
Клавочка, голубка моя, что же мне делать, если душа полна одних звуков, одних писем! Ну, назови меня ненормальным, только не считай глупцом. Конечно, я мог бы писать о политике, о мелочах, впечатлениях, но первые утомили меня, вторые слишком ничтожны. И все это так чуждо мне, так далеко. Тобою полна душа…
Да очень уже надоело в батальоне без дела болтаться, опротивела безумная петроградская неразбериха. Уехать бы недельки на 3.
Клава, скажи, что бы ты сделала на моем месте? Я согласен вырваться из Петрограда хотя бы на фронт. Съезжу в Штаб…
Нет, большевикам нельзя верить. М. б. соберется Учред. собрание и прояснятся сумерки русской жизни. До декабря буду ждать и надеяться. А там все будет зависеть от обстоятельств.
Милая моя, любимая Клава! Пиши лишь почаще, если не лень и есть время. Напрасно, напрасно ты поступила на службу. Не ходи лучше в Управу. Опять утомишься. Все равно, если и будешь служить, — приеду я и не пущу больше на службу. Клавочка, лучше побольше играй на пианино, обещала ведь.
Ну, до свидания! Очень уж холодно, ниже нуля, наверное, ибо дверь неплотно прикрывается и стекло в окне разбито.
10 Вася и Ольга около 7 и 9 лет Санкт-Петербург
Письма двух детей, Василия и Ольги Венковых, адресованы их тете и крестной Василия Ирине. В Первую мировую войну Ирина была сестрой милосердия на фронте. В письме Ольга упоминает перемещения Ирины по Украине: Киев, Тернополь, Одесса. Во время революции семья собиралась уехать в Финляндию, но в итоге осталась в Петербурге. Письмами с Arzamas поделилась Таисия Егорова, правнучка младшей сестры Ольги и Василия Анастасии.
1 / 3 Письмо ВасиИз частного архива
2 / 3 Письмо ОльгиИз частного архива
3 / 3 Письмо Ольги (окончание)Из частного архива
24 апреля 1917 года
Дорогая крестная когда я палучил твои конфеты, тогда был болен ивсо ел зимлиничку и клюкву типеря поправился.
Мы все очинь ждом твоаго приезда к нам.
Пиши нам чаще мама бывает оченрада когда получаит тваи писмы.
24 апреля 1917 года
Дорогая тетя Ириша, как ты поживаешь как твое здоровье я здарова у нас погода день 15 градусов тепла а на другой день 2 градуса тепла токо думаим што вот тепло, а опять холодно тетя Ириша как ты скоро переезжаешь была в Киеве, а теперь Тарнопале и теперь наверна скоро будешь в Адессе.
Тетя Ириша попадай в отпуск в июле на мои имянины приезжай пожалуста теба кланиятся Нина Александровна Вася и Тася с Гулей.
Мама и папа здоровы и кланиются папа вчерась уехал в Петроград.
Ну кажется все тебе описала.
Целую тебя крепка крепка.
Остаюсь горячо любимая твоя племянница
Извени что очень плоха писала.
«СВЕДЕНИЯ О ВЫСТУПЛЕНИИ БОЛЬШЕВИКОВ ОКАЗАЛИСЬ ВОВСЕ НЕ ПРЕУВЕЛИЧЕННЫМИ…»
Историческое событие, которое получило впоследствии громкое имя Великой Октябрьской социалистической революции, предки современных таллиннцев столетней давности, скорее всего, просто не заметили.
Когда в Петрограде штурмовали Зимний, жители Ревеля спешили на театральные премьеры: «Кентервильских колоколов» в «Эстонии» и горьковских «Мещан» в Русском театре.
«На узком пути: кому из двух суждено сорваться в пропасть?»: противостояние капиталистов и пролетариата глазами карикатуриста таллиннского юмористического издания «Меiе Маts». 1917 год.
Публика попроще могла наблюдать очередной этап борцовского «чемпионата мира» в цирке Андржиевского или же американскую киноленту «Гибель нации» в синематографе «Аполло».
Но вряд ли кто-то во всём городе — включая даже тех, кто не просто активно следил за развитием политической ситуации, но и принимал в политической жизни активное участие, — осознавал историчность момента.
Поводов для упрека и тех, и других в близорукости нет: власть в той столице Эстонской Республики перешла к большевикам даже еще незаметнее, чем в былой столице Российской империи. Более того — на день раньше.
Костюм Адама
Если бы возникла необходимость описать Ревель глубокой осенью 1917 года одним словом, лучше всего подошло бы существительное «унылость».
От эйфории времен Февральской революции не осталось и следа: новоиспеченная Российская Республика вступила в полосу глубокого и затяжного кризиса. Он ощущался по всей стране — в том числе и в ставшей автономной Эстонии.
Конца мировой войны было не видать. Ситуация на фронтах ухудшалась день ото дня. В сентябре кайзеровские войска вошли в Ригу. Перспектива сдачи Ревеля маячила на горизонте с пугающей отчетливостью — и для местной власти, и для государственной.
«Эвакуация заводов идет полным ходом, — писала в октябре газета «Постимеес». — Большинство заводов уже закрыто, так как машины и прочее оборудование пакуются и отправляются в Россию. Эвакуации подлежат лишь самые квалифицированные рабочие.
Те, кто желает остаться в Таллинне, должны в течение месяца заявить воинскому начальству и предъявить подтверждение регистрации на новом месте работы. В противном случае — они должны незамедлительно покинуть город и его окрестности».
Выезжали не только предприятия: к середине октября былой административный центр Эстляндской губернии покинули фактически все судебные учреждения. В столицу было эвакуировано и местное отделение Государственного банка
Как раз некстати по городу поползли слухи, что облигации военного займа будут аннулированы — и обыватели ринулись к работающим еще отделениям городского казначейства спеша обменять ценные бумаги на наличные.
Сбыть банкноты тоже было непросто: принимать в качестве платы за товар «керенки», — выпущенные Временным правительством банкноты, непривычным номиналом в двадцать и сорок рублей лавочники не желали.
Да и работающих магазинов оставалось в городе всё меньше: подлинной «ревельской биржей» стал базар на Новом рынке. Сделки здесь нередко заключались путем натурального обмена.
Комментируя сценку обмена стакана молока на пару калош, корреспондент «Ревельского слова» язвил: «Ради получения продуктов скоро придется оставаться в костюме Адама»».
С ног на голову
Публиковала ведущая русская газета тогдашнего Ревеля и юморески куда как менее благодушного тона. Так, например, сразу после заметки о полном разладе судебной системы следовало сатирическое «объявление»: «Продается по случаю эвакуации мебельный хлам — товарищи клопы бесплатно».
Намек современникам был понятен: после выезда Окружного суда из принадлежавшего ему здания на углу теперешней улицы Г. Отса и Пярнуского шоссе, освободившиеся помещения незамедлительно заняли большевики.
«Военно-революционный комитет расположился на верхнем этаже здания суда, — писала в мемуарах его секретарь Диза Миланова. — Нижние этажи были в распоряжении Таллиннского совета рабочих и солдатских депутатов.
В решающие дни — 24,25,26 октября — в помещении Военно-революционного комитета всё кипело. Безостановочно звонили с фабрик и заводов, беспрестанно приходили уполномоченные, делегаты, комиссары войсковых частей, батальонов, кораблей».
Притягивало к себе здание на углу Пярнуского шоссе в ту пору и посетителей совсем уж неожиданных: Миланова вспоминает, как едва ли не в ночь переворота к ним явился юноша с печатной машинкой — с гримом на лице и в облегающем черном трико.
Молодой человек сообщил, что он — цирковой акробат, но главное — машинист, способный свободно печатать на четырех языках Будучи беспартийным, он высказал желание служить власти, «которая готова перевернуть прежний мир с ног на голову».
«Вначале при виде одетой в цирковое трико «машинистки» матросы и солдаты начинали смеяться, — продолжает мемуаристка — Проработав у нас дней десять, он исчез так же неожиданно, как и появился».
Готовы служить
Едва ли не менее курьезным событием выглядело в глазах горожан столетней давности и то, что в последующей советской историографии получило название «бескровный переход власти к Советам».
Вечером 23 октября военно-революционный комитет направил своих представителей на все стратегические объекты Ревеля — телефонную станцию, телеграф, Балтийский и Феллинский вокзалы, торговую гавань.
Появление очередных «людей в форме» сотрудники этих учреждений не восприняли как событие сколько-нибудь важное и дали согласие на выполнение последующих распоряжений — как скоро они будут поступать.
Несколько газет, правда, упоминают о неких прениях, которые возникли с комендантом Морской крепости императора Петра Великого, но служащие ревельского укрепрайона смогли убедить высшее начальство не оказывать сопротивления.
Взяв контроль над городом в свои руки и телеграфировав об этом петроградским единомышленникам, местные большевики, похоже, и сами толком не знали, что делать: исход противостояния в столице государства был пока еще никому неизвестен.
Лишь утром 26 октября, когда из Петрограда пришло известие о свержении Временного правительства, было решено привести расквартированные в Ревеле воинские части к церемониальной присяге новоиспеченной рабоче-крестьянской власти.
«Начали приводить помещение в порядок, — сообщает мемуаристка Миланова — На место прибыл командующий сухопутными войсками Хенриксон, комендант крепости Изместьев, начальник порта интендант крепости, другие офицеры.
Высшие командные чины сообщили здесь, что признают новую власть и готовы ей служить. Назавтра сообщение об этом было опубликовано в газетах».
Час судьбы
То, что власть за одну ночь переменилась не только в Ревеле, но и в столице, местные жители узнали со страниц СМИ уже утром 25 октября.
«Вечерние газеты принесли ряд известий волнующей важности, — такими словами «Ревельское слово» открывало материал под многозначительным заголовком «Началось». — Сведения о готовящемся вооруженном выступлении большевиков в Петрограде оказались не только не преувеличенными, но даже отступающими от размеров действительно ими замыслявшегося…»
Не только масштабы, но и сам характер происходившего на берегах Невы виделись с берегов Ревельсой бухты в искаженном облике — доходящие новости, надо понимать, были изрядно пересыпаны самыми фантастическими слухами.
«Факты, принесенные сегодня телеграфом, дают повод к благоприятному предсказанию исхода революционного кризиса, — оптимистично заверял читателей главред «Ревельских известий» Александр Чернявский. — В Петрограде — покаяние и молитва. Петроград молится и плачет о спасении России. Казачий крестный ход отменен. Но на смену доблестным казакам вышел и встал под древние хоругви сам народ.
И бессильны оказались перед этим стихийным движением, перед покоряющим порывом десятков тысяч людей жалкие посты и отряды, высланные большевиками для «поддержания порядка».
Час судьбы настает. Встретим же его, граждане, — с железом в руках и с крестом в сердце…»
«События в столице произошли так стремительно, что едва успели отразиться на общественной жизни Таллинна, — констатировал печатный орган эстонских большевиков «Maatamees». — Но уже утром на каждом углу можно было видеть перепуганных «господинчиков», которые чрезвычайно возбужденно обсуждают начавшуюся «анархию». За газетами спешат, расхватывают их стремительно.
С одной стороны — грустные лица, полные сожаления. С другой — навстречу им — радостные жесты и веселое настроение. С одной стороны — сожаления: «власть в руках у этих». С другой — осознание: «мы взяли, ее, наконец»».
…Совсем скоро издания, разделяющие иную точку зрения, будут распоряжениями новых хозяев Таллинна закрыты. В истории Эстонии начнется ее первый советский период: он продлится до конца февраля грядущего 1918 года.