«Те и другие берега: стихи и песни»

В новую книгу Лилии Виноградовой вошли стихи, песни и тексты к известному музыкальному проекту «Дежавю». Над оперным моношоу «Дежавю» она работала вместе со знаменитыми Игорем Крутыми Дмитрием Хворостовским, а песни на её слова не раз становились лауреатами фестиваля «Песня года», но главное для Лилии Виноградовой — стихи. Именно стихи — её стихия, в откровенных и порывистых строках она изящно и музыкально передаёт своё ощущение и видение жизни.

«Лилия движется, поёт, танцует в одиночестве Поэзии. Одиночество — суть Поэта. » (Р. Санфилиппо).

Стихотворения

Альпы — как аппликация.Озеро — как фольга.Это приёмная нация.Долгая судорога.

Верности и безбрачияДвадцать один годок.Двойственная, бродячая —Та ещё Виардо.

Вроде бы вечно родина —Музыка и язык.Но, проступая, кровь виднаСквозь не свои азы.

К чёрту ключи скрипичные —Ломиком отопру.Прииск, намой мне чистогоСчастья, а то помру.

Что, хороша комедия?Данте, хорош частить!Есть ли под небом медиум,Чтоб нас соединить?

Сердце моё, единственныйEnter, Эдем, экран. Но виртуальной истинойНе залатаешь ран.

Всё не так вокруг, всё не то.. Расписные твои сады. Фиолетовое пальтоНа сутулых плечах беды.

Что сказать, если нечего делать и нечем дышать,И скрижали скрипят, и не вырваться, не убежатьОт прекраснейших гор и покорного «Не уходи. »,От того, что калёным железом, клеймом впереди.

Я привыкла смеяться от боли и слёзы — в кулак.У меня от нельзя до хочу по-над бездною шаг.Я взрываю и строю сама золотые мосты.Оступиться не страшно — теперь, когда где-то есть ты.

Непослушные строчки и мёрзлые залежи снов.Я иду напролом обезумевшим стадом слонов.Это просто, как выйти в окно из высотки утрат,Как напиться живою водой и как чёрный квадрат.

Это сложно, немыслимо, дико, как завтрашний день,Как улыбка навстречу, как вилами стих по воде.Бесконечная пробка предвзятости средних широт.Я взрываю и строю мосты, а не наоборот.

Я думаю так: раз Шадэ, ледяное ШаблиИ шёлковым шорохом ночь на коленях у ветра —Ты ближе, чем близко, а не в баснословной дали,И нет ни обмана, ни времени, ни километров.

Воронам и чайкам поверив, как Богу, раскрывЗаветные тайны и всё, что умеет раскрыться,В кристаллике счастья застыли, про всё позабыв.Я думаю так: мы с тобой перешли все границы.

Ни уехать, ни вернуться.Не ответить, не спросить…Перепутанный Конфуций,Перерезанная нить.

Я люблю тебя. А дальшеТолько «я тебя люблю. ».Стройно струнные без фальши —

Все сезоны. Кораблю

Знаю, верю, но боюсьШтиля, айcберга, пожара,Лжи, затмения, земли.Невесомее Бежара,Безогляднее Дали.

Значит, хлеб насущный дай мне.Дай мне яблок и вина.Ты — в крови и в подсознаньи.Потому что жизнь — одна.

Если взять и подумать, то лучше немедля забыть.Если мироустройство во мне, то оно бестолково.Эгоцентрика вечного Гамлета быть иль не бытьОкликает твоё гениальное чуткое слово.

Я в твоих невозможных садах оказалась не вдруг.Я тебя за версту распознала, я предугадалаНаше хитросплетенье во времени. Пахарь и плугБудней минное поле освоят в пространстве портала.

Как же страшно опять оказаться на торной тропе,Среди тропов привычных, в устойчивости оборотов!Я не стану выдумывать снов, над сюжетом корпеть,В одиночной веб-камере наших совместных полётов.

С геранью на окне, со всеми потрохами,С дырой-звездой во лбуУ мыслей на краюПод зонтиком надежд бороться со стихами.Царевною в гробуВ придуманном раю

Валяться и не ждать ни яблока, ни гномов.Объезженный авосьГарцует на лужке —Послушный жеребец, и маленький ОбломовНесёт щеночку костьВ дряхлеющей руке.

Уэльбек и «Три сестры», континентальный завтрак,Спасибо, господа,За дивный вечерок!Я знаю наперёд — в мой запредельный замок,Где спит во рву вода,Проникнешь под замок.

Подумать только — как немыслимо бездарноЗакрученный сюжетРаскручивает суть!И зрячая строка — без паники, без драм, ноПо белизне манжетТечёт кровавый путь.

Я, знаешь, по нему пойду себе, пожалуй.И сказочке конец —Какой удачный ход!Не бойся, я — с тобой — бездумно и без жалоб,Без спроса и колец,Безвременно, вразброд!

Застывая на самом краешкеТам, где жизнь начинается, там…Не перчаткой, а детской варежкой,По текущим из сна следам

Провести, словно по обветренной,Раздражённой морозом губе.И привычке, сто раз проверенной,Предпочесть новизну. Тебе

Нашептать о такой безделице,Как моя на три выдоха смерть.И Марининым райским деревцемУ тебя на руках зацвесть.

В коричневой луже паркетаНа красной дорожке ковраВаляется без ответаПисьмо, что летело вчера

В такие далёкие дали,В такие иные миры,Где ангелы не рыдалиНи разу по-бабьи навзрыд,

Где музыка сфер не банальна,И муза моя не больна,И нежностью феноменальной,Как каплей последней, полна

. Я комкаю выцветший листик,Бросаю в потешный огонь,Когда твои тонкие кистиПо памяти ищет ладонь.

В капризном ноябрьском небеВисел как приклеенный аист.Пустела парковка. Смеркалось.И озеро морщило лоб.На свалку немодную мебельНесли. И, чуть-чуть заикаясь,Живая и мёртвая КалосМолила вернуться. В галоп

Пускались протезы надеждыНа самый счастливый. Куда там!Мы вовсе не станем сильнее,Свободнее или храбрей.Как аист приклеиться междуПространств. Расщепляемый атомОдин, а не два. Всё больнее —Отклеиться бы поскорей.

Там птицы с рассвета что твой райский сад.Там розы повыше меня.И в спину не крикнут: «Держи! КонокрадУводит жену и коня!»

Там учат чертить по линейке огня,Минуя «глобальный дискурс».И раны сомнений в душе не саднят.И правда другая на вкус.

По кромке прилива с гранатом в руке,Срывая надежды чеку,Бегу, увязая в меду, в молоке,И целиться мне ни к чему.

Не нужно смотреть ни назад, ни вперёд —Ведь тамошний белый песокВпитает навеки, коль грянет черёд,Горячий гранатовый сок.

Под откос, милый друг, под откосЯ пускаю бумажного аиста.Не до слёз мне теперь, не до слёз.Просто мне надоело так маяться.

Потому обнаглела душа.Распоясалась неблагодарная.Словно занавесь из камыша,Заколышется новая армия

Потаённых бушующих сил,Верх держа над бездарности бандами.Там, где чёрт меня раньше носил,Как случается с сильными бабами,

Нынче ангелыгонят взашейПо пустыне за синими макамиМимо новых Тельцов, барышейНе считая, вперёд. Одинакова

Череда перемен под песком.В парниках распускается истина.И от розовых гор далекоУлетает мой аист единственный.

Как прищепка с террасы лечу,И верёвкой качаются доводы —То ли ветер подул чересчур,То ли просто я брежу от холода.

Пульсирует в крови тяжёлый рок.Дорога — из Афулы в Тель-Авив.Я, кажется, усвоила урок:Пиши «Отваги», а читай «Любви».

Не исчерпать запасов словаря!Ты обогнал армейский грузовик.Оглянешься назад — мосты горят —Пиши «Протеста», а читай «Любви».

От евразийской ржавой ворожбыМеня заговори и оторвиХотя б и с мясом… а могло не быть.Пиши «Потери», а читай «Любви».

Я пряталась от неба и земли,Гадала на утерянных пинкодах,Из потных рук в гламурных хороводахВыскальзывала коброй, как велит

Альтернативный кодекс бла-бла-бла.Я бля была. Рвала и зашивала.Я звёздной картой козырь отбивалаИ к берегу соломинкой гребла.

Я землю ела, клятвами давясь.Меня рвало предательством. ОтрадноМне, как бомжу в обоссаном парадном,Бывало в этом мире отродясь.

От половецких плясок под орган,Мечтая о крушеньи над Ла-Маншем,Я улетала к разным вашим-нашим,И новый город окнами моргал.

Я надевала страны, как трусы —неделька из коллекции винтажной.И стон любви, и мат многоэтажныйРазмеренно ложились на весы

Вселенского Провизора. ДекоктОднако оказался ядовитым.Меня нашли. И выпили. Мы квиты.НРЗБ. С приветом. День и год.

И братства сокровенного пределы,И баснословной чувственности теньЗаполнят равномерные пробелы,Душевную закрашивая лень.

И за волосы, как барон немецкий,Саму себя вытягивать начнёшь,И в колыбели из орехов грецкихГигантскою Дюймовочкой уснёшь.

И заструится словоизлияньеЗелёной змейкой в куще бузины.И от любви в привычном толкованьиДо ненависти — шаг. За полцены

Родной страны пощёчина бледнеет,Как взмах прощальный белого платка. . А горы под снегами зеленеют,И в озеро торопится река.

. Перетекает из месяца в месяц — июльВ август сочится и хлещет росой, наводненьем,Ливнем лиловым, лазоревым глянцем ходульСна, лепестком заблудившимся, изнеможеньем

Женской жары и мужской,и древесной, твоей,Палочкой, бьющейся в потныйживот барабана,Кистью прошедшейпо спинам воскресных церквей,Дрожью в глазах раскалённойпустыни Милана,

И режущие сердце витражи,Пронизанные солнечной пыльцой,И за исповедальней Вечный жид,И Тот пастух идёт за Той овцой.

Святой отец-поляк не прячет вздохИ назначает «Tre Ave Maria».А у меня к десне язык присох,Гортань не в силах обозначить Имя.

Так Бернардетт — дочь мельника — свой ЛурдВ источник веры, в чудо превратит.И те, что умирали, не умрут,И весть о том полсвета облетит.

И вот теперь на мраморные плитыСвечу и сердце под Её покровЯ приношу. Что мне ещё открыто,Помимо слёз, молитвы и стихов?

Любите всё, что связано со мной, —Брюзжащий свет вагонной хмурой лампы,И отраженье мягкой львиной лапыВ останкинской купели смоляной,

И пестик без пыльцы и лепестка,Желание, играющее в жмурки,И Дебюсси по очереди с «Муркой»За утреннее блюдце молока,

Моих потерь горячий колкий ком,Обиду, что в лицо я не узнала,И нолик, доведённый до овала,И шрам чуть-чуть правее за виском.

Любите всё и вся, что есть во мне, —Всех тех, что проскользнули сквозь и дальшеИ вверх и вниз. Элегии и марши. Как мутные разводы по стене,

Течёт по венам время и вода.Вода и время — капля вслед за веком,Фред Меркьюри — за Ноевым ковчегом,И по стене другая борозда

Ползёт. И я прошу её любить —Иначе как мы с вами будем рядомСтоять по эту сторону оградыИ пристально за каплями следить.

За какие грехиПод стареющим небомОт завьюженной радостиНет годами вестей?Наизусть, как стихи,Мы читаем распевноБесконечные спискиБесконечных смертей.

Только в траур одетьсяПомогает так малоТем, кто плачет и молитсяУ последней черты.У России на сердцеСтолько боли усталойОт Москвы и до Мурманска,От версты до версты.

И у каждого свойКрест, что давит на плечи.От судьбы не избавитьсяНи царю, ни слуге.Ах, как ярко горятПоминальные свечи!Ах, как бледно сияетСолнце там, вдалеке!

Мы не знаем, зачемЭто длится и длится. Только нет оправданьяИ вторичен ответ.Просто холодно всем.Но весна возвратится.И в последней обителиКаждый будет согрет.

И вот теперь, когда жизнь без рифмЕдва струится, белым-бела,Акульи стаи обходят риф,А нефтегрузы горят дотла.

Взаймы не взять, да и в толк не взять,И в горле ком, и по венам токНе бьёт. И гул не расшифровать,Летящий с Запада на Восток.

Вот и Ахилл отдохнуть присел,И Ариадна теряет нить.Неужто это и впрямь пределТого, что было, того, чем жить?

Но если голос по проводамС листа читает души клавир,Не так всё мутно. И я отдамВсе краски за чёрно-белый мир.

Сентябрь опять берёт за горло.И немота ещё больнее.Но вот уже стихи, как свёрла,Всё глубже входят, всё сильнее

Из подсознания — в сознанье,Из сердца — в мозг, сквозь толщу лет.И прерывается дыханье.И бьётся жилка выживаньяНа горле — там, где белый след.

Неужели от «Белых ночей» и щенячьих восторговМы с тобой, спотыкаясь и падая, шли двадцать лет?В отражении снов, облаков, парфюмерий и моргов,Нападая на след в нас влюблённых, глядящих нам вслед.

Наше время исколото сплошь, в синяках наши души,Изумлённое «Как ты живёшь. » из-под чёрных очков.Между вдохом и выдохом — жизнь. Посмотри и послушай,Я хочу рассказать тебе сказку из прошлых веков.

Просто встретились мальчик и девочка, певшие в хоре.Баснословное детство гуляло по старой Москве.Были книжки и музыка, пудель, и не было горя,И наивные чибисы-мысли скакали в траве.

Мы хотели всего, да у нас это всё уже было,Да и сами мы были, как Герда и Кай до зимы.Прикоснувшись ко льду, простодушное сердце не стыло,И дрожащие тени к себе не тянули из тьмы.

Нашим детям никак не постигнуть того диалекта,На котором с тобою взахлёб мы болтали тогда.Вот и всё. Созвонимся и встретимся. Новые нектоСтали взрослыми дядей и тётей, увы, навсегда.

O чёрных воронах на белом снегу,О том, что оставить тебя не могу,О том, что краснеет в углу чемодан,О том, что бессмысленны подвиг и план,О том, как случайно меня повстречал,О том, как мучительно в трубку молчал,О пробках, о долге, о правде и лжи,О том, как в руке чашка кофе дрожит,О карих в зелёные блики глазах,О том, как в любви растворяется страх,Про север и юг, самолёт набекрень,Про я умираю и завтрашний день,Что дёгтем и мёдом течёт по губам,О том, как ты дышишь со мной пополам,О нас, о тебе, обо мне мимо нотБез слуха и голоса время споёт.

. потому что твой голос единственный в этой вселенной,и в руках твоих стройно моим непослушным ладам,с театральной программкой под кожу, как ток переменный,ты вошёл по доселе не хоженым хрупким следам…

. потому что от слова скучаю прямеют курсивы,и дрожащие пальцы с трудом подбирают слова…я хочу без вранья, я хочу быть до дури правдивой,как учила когда-то давно идиотка Москва…

. потому что случайность мудрее, чем закономерность,и на время и место пенять, словно на зеркала, —всё гораздо сложнее и глубже — измена и верностьв промежутке от августа до лобового стекла.

1. La forza del dest ino

Плести интриги в роскоши палаццо,На поле брани доблестью блистать,Лобзать увитый розами клинокИ клясться на крови в любви запретной.Бежать от италийских к иберийскимБрегам… Тщета, наивность, слепотаСопутствуют извечно человеку.Вся плотская, вся братская любовь,Вендетты жажда и монаший постриг,Призывы смерти и мольбы о мире —Всё меркнет перед силою судьбы,Пред мощью рока, властью вседержащей.До гроба никому не избежатьПрокрустова земной юдоли ложа!

2. Don Carlos

На фоне инквизиторских костров,В чаду интриг политики, моралиТеатр теней, драматургия страсти:Король с инфантом, а меж ними бездна —Последняя и первая любовь,Надежды юности и старческая горечь,Визионерство встречи после жизниЗемной, кровавой там, на небесах…Родриго преданный рукой, умом и сердцемОтечества и дружбы идеалам,Убит жестоко немотой бездушья.Неужто нынче позабыли людиНакал страстей, безумные порывы,Любовь и веру, верность и отвагу?На грани человеческих пределовДоступны ли им чувства и поступки. Трагедия, романтика извечны,Как жизнь сама и с нею человек —Бессмертное вместилищеВселенной.

Когда исчезнут небо и земля,Я полечу среди слепых капустницИз баснословно злого февраляВ проклятое удушье глупой грусти.

Я повторю, мол, больше никогдаНе перетечь в земное притяженье,Мол, не узнает белая водаЩемящего, родного отраженья.

Чего ещё? Естественно легкоЛететь туда, где предопределенье,Где счастья нет. Но между береговЕсть озеро обиды и сомненья.

А если вдруг. Иллюзий мотылькиНочные умирают на рассвете.Чужое солнце жадные клыкиВонзает в горло. Боже мой, как дети

Во взрослых играх путаемся вновьИ, притворяясь, лезем вон из кожи.Скажи мне, если это не любовь,То что же это?Что же? Что же?

Ты щемишь у меня внутри,В глубине, возле самой бездны.Словно в Африке снегири,Ощущаю всю бесполезность,

Несовместность тебя с бытиёмС безопасностью полустёртой,И сжигает меня живьём,Русским шёпотом. И аортой

Ты течёшь, как живая ртуть,Сквозь меня через вдох и выдох.Я живу тобою, и пустьМне Господь не откроет выход.

Как волоски, что падают под бритвой,Как девочка, боящаяся снов,Стою одна на новом поле битвыСреди осколков песен и обнов.

Пока на мамин остров Афродиты,Скрипя со скуки, падает луна,Ты вдруг поймёшь, что мы ещё не квиты,А я по всем делениям — одна.

На шесть восьмых и «ну же, из-за такта!»Возьми дыханье — и увидишь сам,Что всё у нас получится. Вот так-то. …Поскольку жизнь глупа не по годам.

Как будто не бывало этих лет,Многоголовым змеем заглянувшихВ глаза любви и в рот её вдохнувшихИскусственно-настойчивое «нет».

Я думала, под пыткой колдовства,Кнутом разлуки секшим её спину,На барскую забвенья половину,Она сама уйдёт, едва жива.

В чернавки из княжон в сердцах сославЕё в чащобу трусости и лени,Я, сильная, упала на колени,От слабости рассудок потеряв.

А без неё не клеились пиры.Её подобий было жаль, не боле.Я щурилась от смеха и от болиИ принимала правила игры,

Но просчиталась. Через ворох летСтолкнулась с ней на старой половинеГлаза в глаза. Как будто и в поминеИ не было ни горя, ни гордыни.

. И только взгляда чёрный пистолет,Обойму разрядив, всё стынет, стынет.

Там дом из песка и тумана,Где ветер писал курсивомНа серо-сиреневых стенах,А тени влюблённых телСмеялись на шатких ступенях —Небрежные шалости ливня,Прибрежная соль обещанийИ приторный привкус зла.Когда у змеи неудача,Она нападает первой.В сандалиях мы по джунглямГуляли — чушь, пустяки.Как в детстве хочу за картинку,Калитку. Коричневый крекерСжимает моя отрадаВ такой не твоей руке.

А ты проклинаешь и молишьсяИ студишь ладони о сталь.Я знаю — не остановишься,Не выдержишь так, а жаль.

Заморскими всякими штучкамиНе купишься, не простишь.С отпетыми почемучкамиНе север не улетишь.

Неверие веры пристальней.Пронзительное adieu.Я знаю — ты станешь исподвольВ меня обращать её.

Но чёрные тоже разныеДуши, мысли, глаза…Давай-ка про Стеньку РазинаЛучше в два голоса.

Сквозь безответственность разлукиИ безнаказанность верстыК тебе протягиваю рукиИз стопудовой пустоты.

Я от ответа до приветаСтежок к стежку кладу слова.Со мной тебе не надо света,Ведь я пока ещё жива.

В плену у воркующей пошлостиПод милый рождественский гулЗаманчивые оплошностиСменяют любви караул.

Гремят колотушкой компьютера,Обходят дозором мечты.Как всё у меня запутано,И как недоступен ты.

Бесстрашие — это отчаянье.Бесстрастие — это тоска.По клавишам получай меня,Шифрованную с высока.

Как снег на Москву декабрьскийЗавравшуюся — получай.И снова рифмую дьявольскийПрипевчик: «. ля-ля, не скучай!».

Храни его, Ангел Пресветлый,Потому что и сам он — светлый,Потому что он самый тёплый,Пронзительный и родной.В дороге, где б он ни ехал,Морозами или летом,Задумчивый или смелый,Туманы смахни со стёколКрыльями за спиной.

Храни его, Ангел, от злобы,От зависти, от болезней,От умника, от дурного,От чёрного колдовства.Пожалуйста, сделай, чтобыБыло ему интереснейВ арии или в песне,Сквозь ноты навстречу слову,В омуте мастерства —

Ты знаешь — ему так тяжко!Тревожна его усталость.Он руку кладёт на сердце,И разум велит: «Терпи!»Ни жалости, ни поблажки —Дай ласковой силы хоть малость,Дай, Ангел, ему согреться,Ad libitum, оглядеться,Водицы живой отпить

Из белой твоей ладони.И привкус фиалок с пепломПусть будет ему по нраву,Как мне он по нраву весь.А тяжесть пускай утонет,А скуку развеет ветромХрани его, Ангел Пресветлый,Ведь я лишь о нём просила!. А мне до него — бог весть.

Золотая змея между морем и морем свилаДва гнезда, и свои три яйца она там отложила.А тем временем я между морем и морем жила,А теперь не живу, но запомнить о том не забыла.

Я жила, и рвала, и плела, и сплетались концы,И сходилися воды морей или времени воды.И без шапки под снегом, и пьющие водку отцы,И друзья, и любовники, и, в переливах природы,

Золотая моя, золотая, мы были вдвоём,И теперь мы вдвоём, моя осень, змея моя, как тамТот наш средний и самый любимый?Расколота днёмЗолотым скорлупа его, помню, забрызгана актом

Нашей новой любви у воды, у стечения лет,В городке, где теперь мы живём,где над озером горы,Где туман рассекает альпийского солнца кастет.И в зияющих ранах блестят новой кожи узоры.

И голый загорелый мальчик мойВ моей постели с розовой начинкойСпит, запахнув зелёные озёра,Рукой откинув занавес льняной.

И белоснежный плюшевый медведь,И стены с шрамовидной штукатуркой,И ставни против света, но не звука,И золото, похожее на медь,

И милый храп… И всё-таки тоска,И всё одно — в скольженьи декораций,Домов и городов, машин и станций.…И ангел мой поёт издалека.

…И лодки на воде,И сорок третий полденьВ двухчастных небесахВ тумане сентябряНа солнца лунный край,Бледнеющий от грома,Меж неба двух частейСмотрел. И так смотря,

И будучи со мной,Как свой, запанибрата,Заставил и меня,И поезд, и окно,И стёкла в три ручья,И в Турции ОрландаНа солнца лунный край,На лодки на воде

Смотреть, смотреть, смотретьИ ехать, ехать, ехать,Туда! Опять… Зачем?В туннеле словаря,Меж сизых дальних горИ ближних изумрудных,Меж неба двух частей,В тумане сентября…

Порожнее в пустое превратив,Присев на крае крыши небоскрёба,Мурлыкать ненавязчивый мотив,Дразня конфеткой раненое нёбо.

Из шерстяного белого носка,Из бездны бота в бездну между крышейИ тротуаром бросилась ногаИ закачалась, всех макушек выше.

За ней рука ревниво рвётся вон —Прости-прощай, карман, набитый дрянью.Рывок, бросок — и чей-то телефонУже летит в объятья к забыванью.

Глянь вниз и ты — не бойся, головаНе закружится. Впрочем, миг паденьяБлаженно-долог, долги, как слова,Названья, мысли вслух. Из-под варенья

Летящей банки хоть не перегнать,Зато она не может сверху тюкнуть.И если закричишь «е…а мать»,То некому в ответ тебе аукнуть.

И так лететь в порожней пустотеНавстречу пяткам, пыткам, поту, пыли,Как Мэри Поппинс гордо на зонте,Как Питер Пен верхом на крокодиле.

Ничего не видеть и не слышать,Голубей кормить по вечерамНа калёной черепичной крыше,Порто пить и песни петь горам.

С колокольным звоном просыпаться,С колокольным звоном засыпать.Ни на чей привет не откликаться,Никого самой не окликать.

Поливать левкои на рассвете.

На закате сочинять стихи.Думать о себе как о поэтеОт балды, от Бога, от сохи.

Опускаю жалюзи понижеИ в камине угли ворошу.Никого не слышу и не вижу.Не хочу. Не помню. Не дышу.