Поэт Александр КОРОТКО: "Как две погасшие звезды, твои глаза на фоне неба. Но это, друг мой, полбеды: Там, где беда, еще ты не был"

- Александр Шимонович, каюсь, грешен. Восемь лет назад, когда мы познакомились и вы безапелляционно заявили, что получите как поэт Нобелевскую премию, я подумал, что вы больной человек. Потом мне сказали, что вы большой руководитель - работаете заместителем министра здравоохранения, возглавляете фармацевтическую отрасль, и я подумал, что на таких постах душевно нездоровых чиновников быть не может. Затем я открыл поэтические сборники, которые вы мне подарили, и чем больше читал ваши стихи, тем отчетливее понимал, что не могу оценить всю их глубину, - видимо, еще не дорос. Скажите, а поэзия, по-вашему, сегодня актуальна?

- (Вздыхает). Она всегда актуальна, но мне припоминается, как выдающийся русский поэт Баратынский писал своему гениальному современнику: "Пушкин, брат, не огорчайся, что гусары нас не читают".

Поэзия - это такой вид искусства, который не объединяет людей, а разъединяет. Иосиф Бродский когда-то говорил, что среди всех живущих на земле читателей максимум один процент, а другой лауреат Нобелевской премии Уильям Йетс вздыхал: "Может, и найдется в большом городе человек 50, способных оценить стихи".

Поэзия требует от читателя таких знаний, которые накапливаются только на досуге и в размышлениях, а поскольку мы живем в очень интенсивное и стремительное время, людям не до погружения. Поэзия - это язык страстей, и всегда, поверь мне, находятся люди, которые читают в свое удовольствие. Их сила состоит в том, что они выходят за рамки своих ощущений и мировосприятия. Собственного опыта им не хватает, и они черпают его у тех, кто не побоялся, рискнул мериться силами с жизнью один на один. Поэзия - это одиночество, и чем сильнее стихи, тем более одинок поэт.

- Тем не менее как творческий человек вы не можете не думать о том, сколько людей будут вас читать, ради чего и кого вы мучаетесь, переживаете, пишете, правите, страдаете от собственного несовершенства?

- Димочка, я тебя разочарую. Когда я работаю, о людях вообще не думаю. Я глубоко убежден: приспосабливаться к уровню тех, кто хотел бы тебя услышать, пытаться потрафить публике - не что иное, как жить по понятиям. Поэзия, по словам Марины Цветаевой, это вознесение, устремленность вверх, к Богу. Поэт, повторяю, идет один, поэтому он не должен (но это мое субъективное мнение) думать о своем читателе. Суетное интересовать его не должно.

Это читатель должен находить своего поэта. Чтение - такой же огромный, самоотрешенный труд, как и само творчество, это вообще равнозначные вещи. Помнишь, в детстве мы запускали бумажного змея или наблюдали, как летит птица? Если она начинала набирать высоту над моей головой и я не терял след, мог проследить ее полет высоко-высоко в небе. Когда же я говорю кому-то, кто подошел, когда птица уже набрала высоту: "Посмотри, как летит эта птица", человек может все глаза проглядеть, но так ничего и не увидеть, потому что не двигался вместе с художником.

Настоящий художник живет идеями, а не понятиями, не думает о читателе, и в этом его сила. Посмотри, например, на нашу эстраду. Певцы говорят: "Мы делаем то, что нравится публике".

- Они живут по понятиям?

- На мой взгляд, абсолютно, но тем самым опускаются до публики и себя опускают. Это их цена и, конечно же, цена зрителя, который не хочет трудиться над собой. Любое серьезное творчество требует работы ума и сердца. Чтобы ощутить восторг небес, надо почувствовать муки и тоску земного бытия, чтобы взлететь, надо очень сильно страдать. (Читает нараспев):

- Когда-то я спросил у Евгения Александровича Евтушенко, как у него складываются стихи. "Знаешь, - сказал он, - в детстве я исписал огромную толстую тетрадь - заносил туда рифмы. Потом у меня этот "гроссбух" украли, но я восстановил все по памяти". У него в голове постоянно крутятся пары слов, и когда он - это неоднократно происходило на моих глазах! - подписывает десятки своих сборников почитателям, обязательно рифмует их имена, фамилии. Получается довольно забавно.

- По-моему, это немножко отдает ремесленничеством.

- Ну хорошо, а как пишете стихи вы?

- Да просто записываю то, что слышу. Работаю я, в общем-то, каждый день. Начинаю обычно с трех-четырех часов утра.

- Когда же вы спите?

- До и после этого. Сон, кстати, отдельная тема: если он уходит, приходит болезнь. Сплю часов восемь, не меньше, но в три утра, как правило, уже на ногах. Бывает, начинаю в четыре, пять, шесть. Днем не работаю. Творчество - это погружение: ты, лист бумаги и предрассветная тишина. Как говорил Пастернак: "Тишина, ты лучшее из того, что слышал". Чтобы войти в состояние, когда до тебя доносится голос небес, нужна идеальная тишина.

- Ну а сам процесс? Вы садитесь за стол, ложитесь на пол? Как это происходит?

- За столом я только переписываю, и то не часто. Он у меня, разумеется, есть, но я к нему подхожу редко. Сижу на диване скорченный, рядом мольберт, ноги на кресле или задраны вверх и работаю. Не жду вдохновения - я в это не верю. Сложение стихов - это серьезная каждодневная работа. Упражняйтесь, упражняйтесь, упражняйтесь.

- А как, любопытно, рождаются лучшие строки? Вы чувствуете, что вас осеняет, пронизывает какой-то поток?

- Ты затрагиваешь очень интересную, интимную тему. Можно подсмотреть, как работает художник, но повторить его невозможно. Это таинство, чудо, и хотя тружусь каждый день, это не значит, что стихи рождаются ежедневно.

- Этой ночью вы работали?

- И что-то родилось? Вы можете прочитать?

- Попробую, раз уж согласился на интервью. Это вообще-то напоминает мне, как в 30-е годы прошлого века гениальный Мандельштам впервые попал в санаторий в Крыму. Там к нему подошел вальяжный летчик со свитой - тогда пилоты были всеобщими кумирами. "О Мандельштам! Вы не могли бы прочитать нам стихи?". На что поэт ответил: "А вы не могли бы сейчас полетать?". Но поскольку я не Мандельштам, а ты не летчик, попробую прочитать то, что сегодня мною написано:

- На мой взгляд, Александр Шимонович, поэты - существа не от мира сего.

- Ну, может, и так. Я бы сказал, люди возвышенные и в то же время по-детски беззащитные. Вместе с тем мне с трудом верится, что человек вашего уровня, столько лет занимавший завидные чиновничьи должности, сохранил хрупкость, наивность и ранимость.

- Понимаешь, в одной жизни мы проживаем несколько. У каждого поэта, нормального, творческого человека несколько ипостасей, и все это очень индивидуально. Невозможно, чтобы все носили одежду одного, допустим, 52-го размера.

Увы, судьба многих поэтов очень трагична. Господь Бог одарил их способностью к творчеству, но не дал им умения жить, и это огромная внутренняя трагедия. У меня все получилось немножко иначе. Я еще поговорю о Нобелевской премии, раз уж ты эту тему затронул, а пока скажу лишь, что выискивать тут типичное бесполезно: личности не тиражируются, один художник не повторяет другого. Если творчество настоящее, оно всегда абсолютно самодостаточно.

Удивительная вещь: все в этом мире создал Господь Бог. Помнишь, когда-то мы говорили с тобой об интерпретаторах? Для меня творческое начало в полной мере присуще лишь Господу Богу. Нет никаких внешних факторов - все происходит в нем самом. Творчество - это Его суть, Он творит и делает мир по слову Своему материальным.

- Вы верите в Бога?

- На чем основана ваша вера?

- На вере! Господь заложил в нас частицу своего желания творить, то есть делать из ничего что-то. Это и есть наша душа, созданная по Его образу и подобию. Я абсолютно верю, и вера моя с каждым днем укрепляется. Только это, по большому счету, держит меня на земле и дает мне силы творить, поэтому повторю: очень разные ипостаси - не должности! - проживаем мы в этой жизни.

- Александр Шимонович, когда вы переехали в Киев из Крыма?

- Почти 10 лет назад. В Крыму, насколько я знаю, вы были преуспевающим бизнесменом.

- Да, а до этого пять лет работал заместителем заведующего Крымским облздравотделом.

- Итак, человек разносторонний, далеко не бедный, спортсмен.

- Вы ведь с успехом занимались и карате, и плаванием, и другими видами спорта.

- И сейчас занимаюсь.

- Приехав в Киев и заняв один из самых высоких постов, с утра до вечера вы обрекли себя на заседания, коллегии, доклады. Эта рутина не убила в вас поэта?

- Ну раз сегодня я перед тобой, значит, не убила. Безусловно, это очень сложные вещи, поскольку мы все пропускаем через себя, но я хотел бы вернуться к теме веры или неверия, к пониманию поэзии. Если тебе это интересно, попытаюсь развить мысль.

В Торе есть одна из недельных глав - на иврите она называется Лех-Леха, что переводится как "Иди к себе". Согласно более широкому каббалистическому толкованию: "Иди к своим истокам", к своим духовным корням. Чтобы какая-то творческая личность состоялась на земле (хотя еще важнее, как она будет ощущать себя в том мире, на небесах - я верю в грядущий мир!), она должна творить, создавать собственный мир только на своих генетических корнях. Отталкиваясь от национального, человек должен подняться до божественного, а от божественного - к общечеловеческим ценностям. Другого маршрута нет, и поэтому вера - это призыв к творчеству, приглашение вернуться к тому, на чем все основано. Творчество - первый признак божественного. Если же говорить о нюансах. Я, например, ощущаю божественное присутствие - холод пройдет по спине, какая-то дрожь.

- И это для вас предвестник стихов?

- Скорее, предвестник начала работы. А бывает, не сформировавшаяся музыка звучит каким-то фоном, навевает какое-то настроение. На эту тему можно говорить много, но так или иначе в основе поэзии божественное начало. (Читает):

- Браво! Лично меня впечатляет, честно! Интересно, а вы часто себя хвалите? Вот Александр Сергеевич мог воскликнуть в сердцах: "Ай да Пушкин, ай да сукин сын!". Вы иногда говорите себе нечто подобное?

- Последние лет пять не говорю. Пушкин - абсолютный гений в чистом виде, я перед ним преклоняюсь, но из плеяды его современников отдаю предпочтение Баратынскому, который говорил, что его муза обладает "лица необщим выраженьем", то есть не повторяется. Лучше, чем он сам написал о себе, и не скажешь. Пушкин, кстати, сказал: "Поэзия должна быть глуповата", а Ходасевич добавил: "Поэзия, но никак не поэт". Поэтому нет, я себя не хвалю.

-. хотя раньше позволяли себе распустить перья.

- Признаюсь: когда я с тобой встречался, меня, как Остапа, несло. Впрочем, последние лет пять мне это уже неинтересно.

Все относительно! Сейчас я к таким вещам отношусь очень спокойно - просто как к работе. Поэзия для меня - это самовыражение, самоидентификация своей личности, самопознание прежде всего. Через поэзию я узнаю этот мир. Начиная писать, никогда не знаю, чем закончится стихотворение, - не могу угадать. Для меня это постоянная тайна, поэтому о похвальбе не может быть и речи. Это состояние, и чем мощнее поэзия, тем искреннее твоя жизнь как частная, индивидуальная деятельность. Поэты не пишут вдвоем. (Читает).

- Вы сказали: "Пушкин - абсолютный гений". Кто еще из поэтов, на ваш взгляд, гениален?

- Ну, если ты располагаешь временем, могу перечислить имен 100. Могу назвать тех, кто мне очень близок, - их порядка 25 человек, хотя ограничусь, пожалуй, тройкой, которая, по моему убеждению, занимает призовые места.

Первый для меня Вергилий, который родился в 70-м году до нашей эры, второй - Баратынский и третий - Мандельштам. Вот три поэта, которым отдаю предпочтение не только я. Безусловно, я преклоняюсь перед Цветаевой и Робертом Фростом, перед Ходасевичем и Клюевым, перед Оденом и Йетсом - список большой. Раньше я очень любил Бродского.

- Сейчас разлюбили?

- Нет, просто идет какая-то переоценка ценностей. Сегодня я, например, считаю, что он сильнее как эссеист, нежели как поэт, но это разговор отдельный.

В прозе, кстати, гениальных тоже не так много. Первый тут для меня Гоголь, второй в этом ряду Кафка и третий - Андрей Платонов. Их я читаю всегда, причем если Кафку и Гоголя еще как-то с грехом пополам можно перевести на другие языки, то Платонов вообще непереводим. Абсолютный гений, он много лет работал в литинституте дворником, махал в советское время метлой.

- Александр Шимонович, судьба гениев, к сожалению, довольно типична: вечно несчастные, многие пьют и почти все плохо заканчивают. Что вы по этому поводу думаете?

- Ну что ж, в 90 случаях из 100 - да, судьба художников трагична. Трагедия заложена в страдании, потому что страдание - первооснова творчества. Возьмем простой пример: рождается ребенок. В его генетической памяти заложена способность ходить, но сколько надо времени, чтобы он этому научился! Еще больше надо потрудиться, чтобы сподвигнуть душу работать, чтобы она научилась страдать.

- А так ли нужно, чтобы душа страдала?

- Другого пути нет и быть не может. У иудеев есть священная книга "Пророки", где в "Притчах царя Соломона" говорится: "Все суета сует, тщетная ловля ветра". У многих складывается впечатление, что эта книга написана великим пессимистом, но на самом деле так думают только непосвященные. Посвященным же достаточно прочитать последнее предложение.

Итак, в чем суть человека, что хотел в него заложить Господь? Страх перед Богом и выполнение Его заповедей! Трагедия в нас идет от первородного греха. Я глубоко убежден: если бы Ева не согрешила и не подтолкнула к этому Адама, мир не имел бы материальной основы - он весь был бы духовным.

Поэтому трагична судьба поэтов. Мы знаем, как закончили Цветаева, Маяковский, Есенин, Мандельштам, Пастернак. А американка Сильвия Плат! Я был в шоке, когда открыл ее для себя. Эта гениальная поэтесса повесилась в 31 год.

- Кто из украинских поэтов кажется вам если не гениальным, то близким к этому?

- Преклоняюсь перед Лесей Украинкой, нравится мне Лина Костенко. Вот о себе я не могу так сказать. Если позволишь, коснусь Нобелевской премии. Когда-то я действительно сказал, что получу ее, хотя сейчас понимаю, что звучит это эпатажно и пафосно. Тем не менее, поскольку ни переписать минувшие восемь лет, ни отказаться от своих слов нельзя, хочу это прокомментировать. Во-первых, я заявил, что получу ее, а не заслуживаю, и это очень важный момент! Сказать, что я заслуживаю, было бы сверхнескромно, сверхнахально и непростительно по отношению к памяти таких великих, как Ахматова, Цветаева, Мандельштам, Маяковский, Хлебников, Ходасевич и та же Леся Украинка, которые не были лауреатами, но они - я абсолютно в этом уверен - гораздо достойнее меня.

Вместе с тем, по большому счету, из Нобелевской премии ничего такого особенного не вытекает - напротив, у нее есть отрицательные последствия. Я уверен, что с приходом славы и суеты заканчивается творчество. Когда-то один великий скульптор француз Выдрин (ударение на втором слоге) сказал, что удовольствия от славы - как от сигареты, которую ты засунул горящей стороной в рот. В полной мере это относится и к Нобелевской премии, а если еще учесть, что Нобелевский комитет удивительно субъективен и политизирован, присужденную им награду можно рассматривать как пособие по утрате творческой трудоспособности, то есть по инвалидности. Так что за лауреатством гоняться не стоит - это не спорт.

"Мне интересно жить! Главное в этом нижнем земном мире, чтобы не притупилась острота восприятия". С Беллой Ахмадуллиной

- Так вы отказываетесь от Нобелевской премии?

- Ну, если Нобелевский комитет - это клетка, которая вышла на поиски птички, я готов залететь в эту клетку. Я не альтруист и от наград не отказываюсь, но, по большому счету, об этом не думаю. Наверное, с высоты мною прожитых лет даже размышлять об этом - я честно говорю, без кокетства - просто некорректно.

- Вы говорили о страданиях больших поэтов. Скажите, а вы страдаете? Если да, с чем это связано?

- С моим ощущением, мировосприятием. Творческий человек - это открытая рана, причем он не претендует на настоящее - ему нужна только маленькая частичка будущего. Раньше, рассуждая на эту тему, говорили: "Если у творческого человека нет жизненной школы, его нужно послать на стройку, на целину, куда-то еще, чтобы он набрался опыта и только потом стал творить". Прости, но грызет меня в том сомнение. Я задаюсь вопросом: если у множества людей жизненного опыта выше крыши, почему так мало шедевров? Нет, творчество - это нечто иное, параллельное. Скорее, через искусство можно объяснить жизнь, чем наоборот, но это очень сложная философия, и я не хочу в нее углубляться.

- Чужие произведения вы читаете?

- Постоянно - минимум восемь книг сразу.

- Одновременно?

- Сумбур в голове не возникает?

- Нет, потому что заповедь: "В поте лица своего будете есть свой хлеб" - это не только великое наказание людям, но и великое благо. Каждый может испытать на себе, как быстро человек устает от праздности, поэтому для меня отдых - это переключение с одного вида деятельности на другой.

- Чьи сочинения лежат на вашем столе сегодня?

- Ну, пожалуйста, Иосиф Флавий,

"Иудейская война". Меня интересуют римский период, греческий, иудейский, поэтому я все время обращаюсь к историческим трудам. Книги Иосифа Флавия о захвате и разрушении римлянами второго храма - единственные дошедшие до нас свидетельства современника.

Андрей Платонов. Я счастлив, что сейчас издается полное собрание его сочинений, уже вышли два тома. Читаю "Замок" Кафки, Марсель Пруст лежит на столе, Лев Шестов (мой любимый философ), Шопенгауэр - "Мир как воля и представление". Из поэзии - Баратынский, сейчас очень интенсивно, с удовольствием перечитываю Тютчева. Лесю Украинку читаю все время. Это очень яркое явление не только в поэзии - чрезвычайно интересны ее эссе. Наша однокурсница, подруга моей жены, подарила недавно старое академическое издание Леси горчичного цвета - по-моему, восемь томов. Я потрясен. Иногда просматриваю Фолкнера, еще какие-то книжки.

- Из-под вашего пера выходят в основном грустные строки. Скажите, это мироощущение?

- Вы больше пессимист, чем оптимист?

- Верующий человек не может быть пессимистом - это просто такое восприятие мира. Я, во всяком случае, не считаю себя законченным пессимистом. Нет, у меня очень сильное, жизнеутверждающее начало.

- Тогда процитируйте себя, прочитайте что-то оптимистическое и жизнерадостное.

- Кстати, о любви. Поэты - натуры тонкие, и для вдохновения им, как сами они говорят, необходимо постоянно влюбляться или пребывать в состоянии влюбленности. У вас совершенно потрясающая жена, которая настолько глубоко вас понимает и дополняет, что это видно даже невооруженным глазом. Думаю, такая гармония в семье - счастье и большая редкость, и все равно какие-то новые впечатления поэту наверняка нужны. Как вы без этого обходитесь? Или, может быть, не обходитесь?

- Вспоминается рассказ Чехова. Женщину спрашивают: "Почему вы изменяете мужу?". Она в ответ: "Так скучно же пить один и тот же квас. Есть хлебный, есть клюквенный, есть такой-сякой!".

- И как у вас с квасом?

- Конечно же, я живой человек, но когда поэты или творческие, тонкие люди уверяют, что им все время надо находиться под наркозом, и ищут новых ощущений, у меня это вызывает только иронию. Это самообман, иллюзия, все равно что ждать вдохновения. Попробую в двух словах аргументировать. Я глубоко убежден: если гоняешься только за чувственными, то есть физическими наслаждениями, едва достигнув цели, утрачиваешь к ним интерес. Начинаешь гоняться за новой целью - и попадаешь в ту же ловушку.

Только в самоограничении растет сила духа, а если ты постоянно меняешь партнеров - это путь в никуда. Один знакомый мне говорил: "Не могу вспомнить, сколько у меня было женщин - 700 или больше". И что в финале? Ничего! Пепел.

То же в политической карьере, общественной деятельности. Если не наполняешь свою душу глубоким духовным содержанием, вторая половина жизни, особенно ее последняя часть, - это сумасшедшая трагедия. Пока он начальник, ходит такой важный, вальяжный: вышел из машины, зашел в кабинет, а как только его выводят оттуда - смотришь, шарик сдувается. Походка не та, ростом стал меньше, превратился в какой-то жалкий сухофрукт. А все потому, что не было главного. Мне это чуждо.

- Это вы откровенно говорите?

- Абсолютно, без кокетства. В отличие от Бори Моисеева, который недавно тебе признался, что он "тихо сам с собою", я живу полноценной жизнью. Чтобы написать стихотворение, мне не требуется новая любовь.

- Это вы о сублимации?

- О сублимации, о нашем бытии. У меня пока, слава Богу, такой проблемы нет, тем более что после 50 лет кровь успокаивается.

- Не знаю (смеется), молоко я не пью. Так вот, вторая половина жизни, как вторая половина музыкального периода, должна быть спокойной. Плохо, на мой взгляд, если к этому себя не готовить. Я, например, готовлю. Если перед глазами нет четких очертаний деревьев, глади моря или реки, внутри у тебя все клокочет. Это от городской жизни: все время носишься, не можешь сосредоточиться. Поэзия - в тишине. Творчество - в тишине, в уединении, в одиночестве. (Читает):

- Ну что ж, от любви плавно перейдем к политике. Думаю, что такие люди, как вы (имею в виду глубокий внутренний мир и понимание процессов, которые происходят в обществе), просто не имеют права не быть политиками. Вас эта сфера деятельности не прельщает?

- По моим наблюдениям, политики слишком амбициозны и тщеславны, жаждут славы, но иногда им очень выгодно проигрывать. Более того, даже сами того не сознавая, они начинают получать от поражения удовольствие.

- Скрытый мазохизм?

- Да, и это оправдано. Вспомни историю. Ты когда-нибудь читал о публичной казни, на которую бы не собиралась толпа зевак? Кто такое зрелище пропустит? Не потому, что люди жаждут справедливости или жаждут мести, - так человек устроен.

- Всем интересно, как покатится голова.

- Политики, когда сходят с арены, изображают зачастую людей, которым все уже неинтересно, но на самом деле они затаиваются и выжидают время, чтобы опять всплыть. Что же касается меня. Нет у меня такого зуда, нет. Благодаря Господу Богу я считаю себя самодостаточным человеком. Безусловно, мне небезразлично, что происходит вокруг, но.

Сейчас очень бурное время. Произошедшее отражает объективный ход событий, единственное, чего бы хотелось. Понимаешь, и хозяйке, и кошке не дают покоя мыши, обе рады, когда удается их поймать, но хозяйка в отличие от кошки хочет, чтобы мышеловка захлопнулась и на этом можно было о грызунах забыть.

- Свой высокий пост вы покинули каким? Радостным, озлобленным, довольным, обиженным?

- Уставшим, очень уставшим.

- Плюнули на все, сказали: "Слава Богу, что все кончилось".

- Нет, я ничего не сказал. Отнесся ко всему с пониманием.

- Назад, только честно, не хочется?

- Ни при каких обстоятельствах!

- И сегодня вы можете считать себя независимым человеком?

- Дима, это иллюзия! Не бывает ни независимых людей, ни независимой прессы. Мир очень взаимосвязан, он напоминает мне коммунальную квартиру с одной общей кухней. Теперь ею стал не Киев, где все друг друга знают, а весь земной шар. (Читает):

- Недавно исполнилось 60 лет Великой Победе. Наш общий друг Юрий Богатиков, который вас очень любил, всегда выделял ваши стихи о войне. Это не вопрос, а просьба: прочитайте их, пожалуйста.

Тяжелая это работа - вспоминать собственные произведения. Кстати, поэту нельзя свои стихи учить, чтобы не повторяться.

- На многие ваши стихотворения композиторы написали музыку. Так родились песни, которые стали хитами в исполнении Иосифа Кобзона, Тамары Гвердцители, Александра Малинина, Филиппа Киркорова, Таисии Повалий, Николая Караченцова, Кати Бужинской. Что вы думаете о лаврах поэта-песенника?

- Эта карьера не прельщает меня абсолютно.

- Полное разочарование во всех звездах. Ощущение, что вся их жизнь после того, как они погружаются в шоу-бизнес, тянет на диагноз. Я помню молодого Киркорова, который меня потряс. Ему тогда даже 25-ти не исполнилось. Я был в его московской квартире, потом он приезжал в Крым. В то время была еще жива его удивительная мама.

- Чем же он вас потряс?

- Филипп был трепетный, очень тонкий, очень глубокий юноша.

- А что вас свело?

- Получилось так, что я случайно познакомился с композитором - автором песни "Не сыпь мне соль на рану". Как его фамилия, не подскажешь?

- Вот-вот. Мы написали целый цикл песен, потом поссорились, поскольку с ним было очень тяжело общаться, но я о другом. Киркорову понравился наш шлягер "Эх, дорога" - до сих пор он его исполняет. Мы с Добрыниным присутствовали на записи, и именно тогда я и увидел впервые Филиппа. Я был помоложе, все это было мне интересно, я относился к артистам почтительно. Потом, правда, увидел, во что они превращаются. Честно говоря, потрясает полное отсутствие человечности.

Недавно мы с тобой говорили об этом. Ты сказал: "Александр Шимонович, но это же артисты", а я в ответ: "Димочка, это диагноз". Понимаешь, надо не забывать говорить "спасибо", "извините". Если тебе позвонят, желательно ответить, если пообещал - выполнить.

- Судя по всему, эстрадный мир не произвел на вас яркого впечатления.

- Что ты! Ненужная потеря времени, шум, гам. Это погремушка для тех, кому нечем заняться.

- Вы задавали себе вопрос, а что же у вас впереди? Если да, то как на него отвечали?

- Впереди творчество, Богом отведенная жизнь, радости земные. Потом радости божественные, мир грядущий. Я даже представляю себе такую интересную деталь. Как бы это образно сказать? Книгам мы передаем свое сердце, свое "я", а сами стареем, дряхлеем. Иногда впечатление такое, будто в твой дом ворвались воры. Они думают, что самое ценное ты в сейфе оставил, начинают его взламывать, а ты смотришь, как они пыхтят, и улыбаешься: "Все ценное я вынес, мои книги и мое "я" существуют уже без меня".

Я, Дима, усядусь на каком-то облачке, буду болтать ножками и наблюдать, как люди меня читают, буду радоваться, если им будет интересно. Поэтому я с большим оптимизмом и вдохновением смотрю на свое будущее.

Мне интересно жить! Главное, на мой взгляд, в этом нижнем земном мире, чтобы не притупилась острота восприятия. Всем советую: не забивайте рецепторы ненужными вещами. Диета в пище делает обед более здоровым, диета в общении с людьми позволяет уходить от суеты и тоже полезна. Рекомендую! Движение для живых, покой для мертвых.

- Вы наверняка многое уже познали, а что сегодня интересует вас как личность?

- Любопытна душа человеческая, удивляет мой мир. Оказывается, в нас заложен не только микро-, но и макрокосмос, причем познаю я их прежде всего через себя, через свое ощущение.

- Вы говорите: душа человеческая. Разве вы в ней еще не разочаровались?

- Нет. Я постоянно, каждую минуту удивляюсь, поскольку себя до конца не знаю. Мне очень интересно с самим собой. Не столько важно быть интересным для других, сколько для самого себя.

- Получается?

- Ну да. Во всяком случае, мне с собой не скучно.

- Чем вы в последнее время себя удивили?

- Тем, что очень много вложил в своих дочерей. Я прививаю им трудолюбие, скромность, работоспособность, настойчивость в достижении результатов. Счастье - в преодолении, жизнь - в борьбе, и они это понимают. Я удивил себя тем, что смог уделить больше внимания им и внуку. Раньше, когда приходил весь чумной, они боялись ко мне подойти. Я мог сорваться, накричать. Сейчас мне за это стыдно, я нравлюсь себе больше теперь, когда хватает терпения.

- Один ваш друг рассказывал мне, как однажды вы вместе с ним ворвались ночью к себе домой, разбудили спящих дочек. "Девочки, - спросили, - вы знаете, кто ваш папа?". Спросонок они хором ответили: "Конечно же, знаем - гений!". Сегодня ваши домочадцы по-прежнему в этом уверены?

- Они-то, может, и да, но сам я в этом до конца еще не удостоверился. Формула очень простая. Очень важно, чтобы тебя узнавали в городе, в котором ты живешь, на твоей улице, в подъезде. Важно, чтобы тебя уважали соседи, но там, на людях, человек не всегда настоящий. Дома же ты без грима и тебя видят разным. Если тебя там уважают, значит, ты прошел тест, значит, ты настоящий.

Необязательно быть гением, поверь - куда лучше быть хорошим человеком. Меня мои близкие уважают и любят, и я им благодарен. Есть полное понимание, а это великое счастье. Кстати, младшая дочь вообще никогда стихов не читала. Помню, однажды бродил с ней и своим товарищем-поэтом по Подолу, а она все нервничала: "Что вы все о поэзии, кому она нужна?!", хотела вырваться. Тогда ей было 16 лет, а сейчас 22. Она говорит: "Папа, я все пересмотрела". Не скрою, мне приятно, что дочь сама начала читать, погружается в поэзию. Силой же тут не заставишь.

Чем отличается человек от всех других существ и от ангелов в том числе? У него есть свобода выбора. Господь Бог не создал Театр марионеток, он сказал: самое главное - это страх перед Богом и свобода выбора. Мы можем до бесконечности как падать, так и подниматься, а ангел этой возможности лишен. Поэтому у нас есть и награда, и наказание.

Жизнь очень интересно устроена. Чтобы в ней разобраться, не хватит и тысячи жизней. Другое дело, что время меняется и идет переоценка ценностей. То, что надо было тебе позавчера, сегодня уже ни к чему. Что же касается смерти, очень многие этой темы боятся.

- Не надо бояться?

- Нет! Наоборот, о ней надо все время думать. Эпикур говорил так: "Какая проблема в смерти? Мы с ней никогда не пересекаемся. Когда есть мы, ее нет, а когда есть она - нет нас". Чего вы, друзья, волнуетесь?

Украина удивительная страна, я очень ее люблю. Возьми Умань, где похоронен цадик Нахман. Он говорил: "Умереть для меня - это перейти из одной комнаты в другую". Это действительно переход из одного состояния в другое. Душа наконец-то освободится из своего рабства, получит утраченную независимость. Она ведь тоже страдает.

- А сколько людей вздохнет с облегчением!

- Конечно! Хотя есть нюансы. Когда умирает яркая личность, мир на минуту вздрагивает, замирает, чего-то ему не хватает, возникает какая-то пустота. Я не верю, что незаменимых людей нет. Очень важна внутренняя сосредоточенность человека. Вот почему мне нравится Кафка? Он мог месяцами не брать в руки ручку, только сосредотачиваться, но плохо никогда не писал. Леонардо да Винчи перед тем, как создать "Тайную вечерю", месяцами ничего не делал. На него уже начали жаловаться - там же заказ, деньги, а он, пока не увидел такой образ Христа, какой хотел, к работе не приступил.

Эта огромная сосредоточенность и есть внутренняя работа души. Чем больше ты погружаешься в творчество, тем острее реагируешь на внешние факторы, которые тебя отвлекают, и чем ты сильнее, тем больше твои потери. С другой стороны, если есть потенциал, надо себя реализовывать.

- Александр Шимонович, как человек, обостренно все чувствующий, скажите: у нас будет все хорошо?

- Безусловно! Я верю, что у Украины очень большое будущее, и всегда об этом говорю. Проблемы, на мой взгляд, есть с Америкой. Напрашиваются такие параллели. Почитай "Падение нравов Римской империи" Монтеня и увидишь, что Рим рухнул от сытости. Знаешь, что делали римские патриции, когда нажирались? Страусиными перьями щекотали гортань, вызывая рвоту, а освободив желудок, снова предавались обжорству. Все-таки наличие материальных богатств не имеет никакого отношения к духовным накоплениям.

- Ну, обжорство нам не грозит!

- И не надо. Когда человек беден, у него развивается комплекс. Действительно, это очень плохое состояние - оно приводит к депрессии, к печали, но когда ты богат.

- Это еще хуже?

- Это искушение, это тоска. Еще, кстати, неизвестно, что на весах перетянет, поэтому должна быть самодостаточность.

- Не хочется с вами расставаться, и знаете, я попрошу вас закончить эту удавшуюся, на мой взгляд, беседу стихотворением.

- Если не возражаешь, пользуясь случаем, я предварю его пожеланием своим согражданам. Английский философ Фрэнсис Бэкон когда-то сказал: "Надежда - хороший завтрак, но плохой ужин". Пусть же у нас всех будет хороший завтрак в виде надежды и хороший ужин в виде настоящего, чтобы мы радовались каждому дню. Ну а теперь стихи.