Уткин: «Был бы счастлив, если бы «Матч ТВ» возглавила Смородская»

— В пятницу я уволился, так что не скрою — в субботу утром у меня было похмелье. Я был за городом, попарился в бане, вышел на снежок. В деревне — в момент, когда за оттепелью случился снегопад — непредсказуемо скользко. А я как раз купил собаке новый поводок и пошел с ней погулять. Проклял всё.

— Упал?

— И не один раз, я еще как дурак в валенках пошел. Без кошек, которые надевают, чтоб не скользить, на улице было оставаться бессмысленно. моя прогулка напоминала ранние фильмы Чарли Чаплина.

— То есть ты сейчас живешь в отпускном режиме?

— Фактически да. отступные мне заплатили, так что деньги у меня, слава богу, пока водятся. Но я уже знаю, когда закончится этот отпуск.

— Есть определенность с новой работой?

— Нет, я просто знаю, когда закончатся деньги.

— Когда ты перестал уезжать отдыхать в другие города?

— Когда купил дом, я очень люблю там бывать, там красиво.Загородный дом — уютное, обжитое пространство. К тому же в этом доме произошли важные семейные события. Папы в нем не стало.

Московская квартира не стала для меня таким же пространством. Я ее продал, расплатился с долгами и еще немножко осталось на жизнь ( правда, новую машину уже не куплю). Сейчас переезжаю и удивляюсь, сколько хлама я там накопил.

— Ты планируешь работать на Евро-2016?

— Есть пять предложений по кабакам, но, конечно же, я очень хочу работать на самом турнире, хотя это совершенно точно принесет меньше денег, чем работа по кабакам.

— Ты принял предложение Шнура?

— Я еду в воскресенье в Питер. Он хочет, чтобы я вышел с ними на сцену. Он даже называл мой инструмент — тамбурин.

— Ты пел когда-нибудь со сцены?

— Конечно, на паре «Новогодних огоньков», на церемонии «Тэфи», но был и случай, когда я очканул. На прощальном матче Тихонова в «Лужниках» я должен был спеть: «На трибунах становится тише, до свидания, наш ласковый Тиша». Я сказал, что не моя октава. У меня есть музыкальный слух, но, наверно, для «Лужников» я пока не созрел.

— Ты появлялся в кадре, когда работал в программе «Политбюро»?

— Редко. Сначала я просто письма читал — их тогда мешками присылали. Иногда приходили письма в стихах. До сих пор помню письмо одной женщины Александру Любимову: «Я приехала с дачи, телевизор включила. И конец передачи твоей получила». Видно, что женщина владела словом.

— А зачем ты все это читал?

— Не было же интернета, а в письмах могли быть потенциально интересные для программы истории. Попадались, конечно, люди абсолютно сумасшедшие. Году в 1992-м приехал человек с пронзительными глазами, я бы сказал — со взглядом сенбернара. Кажется: человек все уже пережил. Он рассказал душераздирающую историю: работал в милиции в городе Карабаш Челябинской области, вел расследование, но попал, по его словам, под серьезную раздачу, и ему не давали работать. Выглядел он одновременно достойно и жалко: доставал, например, завернутый в бумажку кусочек хлеба, яблочки. Хотелось ему помочь. Стали разбираться: выяснилось, что он из другого города, не из Карабаша, и был комиссован по психушке.

Еще в редакцию приходил человек, избегавший рукопожатий: «Нет-нет, я ». Я так и не понял, что это значит. Тот человек считал: чтобы вырастить новое поколение, нужно создать специальный интернат, полностью отгороженный от внешних влияний. У меня все-таки педагогическое образование, так что я спросил: «Если люди будут от всего отгорожены, как они потом попадут в нормальную жизнь?»

— А он?

— Он встал и ушел. К сожалению, я не могу проверить, удался ли ему этот проект. Если его интернат отгорожен от мира, то мы о нем ничего не знаем.

— Чем еще ты занимался в проектах «Взгляда»?

— Встречал гостей. Наша студия была похожа на задворки циркового запасника — там, например, стоял барабан «Поля чудес». Пришел вице-премьер Сергей Шахрай, участвовавший в подготовке новой конституции, с дико пафосным помощником. Перед программой Шахрай листал бумаги перед барабаном, а его помощник говорил: «Теперь скажут, что на барабане «Поля чудес» готовили новую конституцию».

— Про что был твой первый сюжет?

— Про конфликт в российском хоккее, руководимом тогда Владимиром Петровым. Была борьба за власть, в ней фигурировал Отари Квантришвили. Мне дали этот сюжет, потому что у него не было точной даты выхода в эфир. Он мог полежать как запасной. Но так как он был запасной, его должным образом не отсмотрели, а я по молодости довольно резко прошелся по Квантришвили. И надо же такому случиться — в субботу вечером, когда вышел мой сюжет, сын ведущего нашей программы Саши Политковского долго возвращался домой, непонятно где был ( мобильных еще не было). Подняли на уши всю Москву. Безумие.

Мне потом за это влетело. Я отвечал: «Сюжет же три недели лежал — могли бы проверить его». От меня отстали. А сын Саши тогда просто загулял с друзьями. Найти его было невозможно. Четыре часа бродил и даже не думал, что перепуганные родители видели его в своих мыслях привязанным к батарее.

— В октябре 1993-го ты делал в Белом доме интервью с вице-президентом Руцким.

— Был один из первых дней, там еще свет не выключили. Оператор Игорь Михайлов в тот день сильно простудился и реально валялся в кресле. Нам сказали: интервью будет после выступления Руцкого на съезде. Мы сидели и ждали. Послышался топот: открылась дверь и ввалилось человек пятнадцать здоровых ребят, окружавших Руцкого. Один как бы заблокировал меня, а другой — маленького оператора Игоря, лежавшего почти без сознания. Во время интервью Руцкой достал из кармана похожее на кошелек с двумя переключателями и стал ходить по комнате: «Видите? Здесь все прослушивается».

В день штурма Белого дома я дежурил в Конституционном суде. Приехал Кирсан Илюмжинов, пытавшийся быть миротворцем. Мы записали интервью и, пока оператор-австралиец снимал с Илюмжинова петлю, он спросил меня: «Вы как думаете, чем все это кончится?» А мне двадцать один год был: «Я думаю, это кирдык». Но, как оказалось, кирдык может наступать очень долго.

— Судя по твоим высказываниям на «Эхе» во время двадцатой годовщины расстрела Белого дома, ты был не на стороне тех, кто там заседал в 1993-м.

— Я не могу сказать, на чьей я был стороне. мы знаем гораздо больше, чем в 1993-м. Но люди тогда в Белом доме собрались малосимпатичные. За то время, что продолжалась условная блокада здания, я там был раза три и я не знаю, кому понравились бы люди, проходившие по коридору. Они потом бежали по улице вместе с генералом Баркашовым, брали телецентр и прочее. Развязка этой истории меня не удивила, но меня напугал масштаб.

— Внутри Белого дома тебе было страшно?

— Нет, тогда было понятно, что ничего не произойдет. Да ничего бы и не произошло, если б они не вырвались и не ломанулись к телецентру.

— Узнаваемым ты стал уже тогда?

— Нет, мой первый сюжет вышел ранней весной, а после октябрьских событий программу «Политбюро» закрыли.

— чего?

— В день штурма Белого дома Любимов и Политковский сказали: никуда не надо выходить, не надо никого защищать, это не особо ваше дело — пересказываю в вольной форме.

— С Илюмжиновым ты с тех пор встречался?

— Целенаправленно — нет. Но один раз я был на футболе в Элисте. Приехал туда на свадьбу друга.

— Ведущим или гостем?

— Сразу и не поймешь. Как в песне поется: «Друг отца моего друга». Помню, что ехали туда на машине — фантастика: не могу представить, чтоб я сейчас махнул в Элисту на машине да еще одним днем.

— Как вышло, что ты стал вести не только «Футбольный клуб», но и мероприятия?

— Сначала друзья звали провести связанное со спортом, потом — крутые концерты. И, конечно же, всегда звали на День нефтяника. Первые выходные сентября. Каждый год. А летом — День металлурга, на него звали через раз. В один из дней металлурга позвонил мне директор Володи Преснякова: «Срочно надо ехать поездом в Вологду. Два гонорара». Я подумал: откуда в Вологде металлурги? Оказалось, отмечали 35-летие «Динамо» Вологда. Сумасшедший концерт. Матч звезд эстрады с местными ветеранами. Незабываемый день. Евгений Кемеровский, который пел «Братва, не стреляйте друг в друга», нажил в моем лице врага на всю жизнь.

— Почему?

— Приехали пожилые артисты — ну, как пожилые, там Пьер Нарцисс более-менее бегал, а остальные не очень. Против них вышли такие жилистые ветераны, в среднем — помоложе артистов, им, наверно, перед этой игрой специально недели две не давали выпивать. К пятнадцатой минуте ветераны вели 3:0. Что делать? Я начал сам производить замены в команде вологодских ветеранов, гнобил в микрофон судью, кричал о гостеприимстве. Зрителям это понравилось, и они начали болеть за артистов. Юра Давыдов забил пенальти — 3:1, потом чудом заковыряли второй. Я поменял у вологодцев вратаря на полевого игрока, а счет все равно 3:2 и время заканчивается. Говорю судье: «Вы упустили важный момент — не показали, сколько времени добавлено». Выхожу к полю и поднимаю цифру 7. После этого Пьер Нарцисс оказался с мячом в штрафной, и я крикнул в микрофон: «Немедленно падай!» Нарцисс упал, я — судье: «Это артист! Надо оценить». Поставили на точку, и этот… Кемеровский, первый раз в жизни игравший за команду артистов, оказался в тот момент на поле и пошел бить пенальти.

— Что потом?

— Я подумал: гад какой, весь вечер мне испортил. Кстати, на той игре был Юрий Александрович Севидов, одно время тренировавший вологодское «Динамо». А потом был концерт.

У меня есть друг, много лет занимается шоу-бизнесом. Я ему говорил: «Тут же не на чем деньги спереть. Сколько стоят артисты все знают, логистика переезда понятна. На чем зарабатываешь?» — «Есть два способа. Первый — шарики. Когда выпускают много шариков, смотрится красиво, но никто ж не знает, сколько шариков улетело. Второй и главный — это салют. По той же причине». Так вот, в честь 35-летия вологодского «Динамо» я видел один из самых крутых салютов в своей жизни. На деньги, потраченные на салют, вологодское «Динамо» совершенно точно можно было вывести в премьер-лигу. Салют круче я видел только один раз.

— Где?

— На китайский Новый год в Гонконге, над заливом. Там играла наша сборная.

— В сборной лиги Гонконга играл русский вратарь.

Кстати, ты писал про парня, который поиграл на всех континентах, а Дербунов после «Динамо» играл в Мексике, Гонконге, Югославии и Украине.

— Первый матч, на который ты полетел со сборной России?

— Первый матч Югославии после снятия санкций. 1995 год. Стадион «Маракана» битком, очень дружелюбная атмосфера. Сам Белград — своеобразное зрелище: красиво, вкусно, но практически нет бензина, очень мало машин, напоминало Москву семидесятых. Бесконечное количество пришвартованных катеров на реке Саве — плавать им было не на чем.

А первый раз со сборной от «Футбольного клуба» полетел Дима Федоров. В Шотландию.

— У него тогда очень лиричный сюжет вышел, на фоне шотландских пейзажей.

— Да, тогда еще мы не умели быть настолько циничными. Старались быть трогательными.

— Ты общался с Романцевым во время поездок со сборной?

— С Романцевым всегда были сложные отношения. Тогда уже начиналась его ипохондрия, впоследствии всем заметная. Мы общались нормально, как журналист с тренером, но не душевно. Это потом уже… Мы с ним даже целовались однажды.

— С Романцевым?

— Да. «Спартак» играл с «Зенитом» в «Лужниках» на Пасху, а я комментировал. Мы с ним встретились и поцеловались, как нормальные взрослые русские люди.

— В сборной второй половины девяностых у тебя было несколько друзей — Радимов, например. От чего это зависело — с кем из игроков ты дружил, а с кем не очень?

— А у меня со всеми были ровные отношения. Самые худшие отношения были с Карпиным.

— Почему?

— Он был очень ершистым. Был и есть. Просто тогда журналистом, которого он воспитывал, был я. Перед стыковыми матчами ЧМ-98 с Италией я ездил в Виго на интервью с Мостовым. С Карпиным я тогда даже не поздоровался.

— То есть вы еще раньше поссорились?

— Слушай, ну мы оба заводные. Тогда не срослось, зато потом срослось прекрасно.

А вот разговаривать с Мостовым было мукой. Он самый выдающийся российский талант, страшный фанат здоровья, практически не пьет, но мало чем интересуется за пределами своей персоны.

— Ты способствовал приходу Карпина в «Спартак» в 2008-м. Как именно?

— Я просто давно вбил себе в голову, что Карпин будет хорошим тренером. Я позвонил ему, наши отношения к тому моменту нормализовались, потому что у нас были близкие общие друзья, например Дима Хохлов ( вот тоже, кстати, золотой человек!), и сказал: «Я чувствую по всему, что, наверно, тебя скоро позовут». Когда прилетел Карпин, был день рождения Рыжего, нашего всеобщего друга — Андрея Григорьева-Аполлонова. У нас был совместный ланч с Валерием, после чего он должен был ехать к Федуну. Но в тот раз встреча не состоялась, Карпин улетел. Но я действительно считал, что Карпин в «Спартаке» — это очень правильный ход и готов был оказать этому любую поддержку.

— Почему ты считал, что Карпин будет хорошим тренером?

— Возьми Романцева. Он выводил «Спартак» в полуфиналы всех еврокубков, побеждал «Реал» в Мадриде с такими игроками, как Олег Иванов и Валерий Попович. А каким он был игроком? Говорят, это был самый деревянный игрок в «Спартаке». Тренером становится тот, кому не дано сыграть так, как он хочет. Он понимает, как надо, но играть так не может. Карпин — это футболист, который всегда себя превозмогал, ему от природы дано очень мало. Я раз пять слышал от тренеров, что в молодости он был «ни с чем пирожок» — а каким игроком стал! Какая карьера в Испании! В 35 лет возил Роберто Карлоса за милую душу. Поэтому я думал, что он не уймется.

А Мостовому все дано от природы. Если он станет тренером, то не будет понимать, почему остальные не могут играть, как он.

— Какие у тебя воспоминания от общения с Андреем Шевченко?

— Благодаря Шевченко я до сих пор прекрасно ориентируюсь в Милане. В 1999 году я провел там с ним неделю. Мы ужинали с Адриано Галлиани. Очень маленький ресторанчик, куда любили заходить игроки «Милана». Пришел Галлиани и сел с нами — у него тоже, кстати, прекрасный взгляд сенбернара. Я даже научился понимать итальянский, Шева его очень быстро выучил — итальянский по мелодике похож на украинский. Еще Шева тогда показал на 21-летнего малоизвестного Гаттузо: «Смотри, он станет лучшим опорником мира». Я спросил: «Вы в Грузии его, что ли, нашли?»

У «Интера» тогда не было базы — сарай и три поля, а Миланелло — это парк. Прудик, павлины. Кормили, как в неброском итальянском ресторане — с самыми вкусными в мире колбасой и ризотто. Я дождался Шеву после тренировки, потому что он обещал покатать меня на своем порше. Выходим: в ряд стоят очень хорошие машины, например феррари Роберто Айялы, и вдруг — бац: среди них — фольксваген поло. Я спросил: «Это массажиста, что ли?» — «Нет, — сказал Шева, — это Аббьяти. Вратарь…»

Покататься на порше Шевы я согласился из вежливости, потому что я и в лучшие годы влезал в порше с трудом. Мы едем, Шева спрашивает: «Ты ничего не замечаешь?» — «Кажется, на автостраде дорога узкая». — «Нет, дорога не узкая. Просто мы едем со скоростью 320 км/ч».

Я спросил: «А чего ты с такой гоняешь?» — «А как еще я могу в Монако вечером съездить?»

— У вас тогда не было ощущения, что вы из разных стран?

— Прости, пожалуйста, но раз и навсегда — мы с Андреем из одной страны. Из Советского Союза.

— В 1999-м с этим попроще было.

— Да и сейчас. Я недавно провел два чистых дня в Одессе на новоселье у Славы Хаита. В аэропорту душу помотали, но дальше — все идеально. Привез рыбки — бычки. Отличный нож из рессорной стали купил на Привозе. Я люблю кулинарные прибамбасы, продавец мне сказал: «Если б мне была судьба зарезать свою маму, я бы сделал это этим ножом». Сейчас я этим ножом прекрасно режу салат.

— Когда ты познакомился с Шевченко?

— После драматичного матча со Словенией в Киеве, когда Украина в снегу не смогла отыграться и не попала на Евро-2000. Я смотрел игру ворот, после позвонил Рамизу Мамедову, который играл тогда в киевском «Динамо»: «Рамиз, ну где вы все?» Рамиз заехал за мной, мы приехали — а там гулянка. Я удивился, а Рамиз сказал: «Ты думаешь, после поражения все расходятся по домам и спят зубами к стенке?» Такая своеобразная ситуация способствовала доверительности в общении с Шевой.

— А Мамедов, получается, гулял с игроками сборной Украины?

— Конечно. В те годы — какая гулянка без Мамедова? Он был заводилой в любой компании. Феноменальное чувство юмора. В год, когда «Детройт» стал чемпионом, Мамедов ехал в компании из казино. сказал: «Если мы русская пятерка, то я Федоров». Второй сказал: «А я Ларионов». Короче, всех разобрали и Мамедову остался Козлов. Рамиз сказал: «Нет, я… я Айзерман».

— Чем запомнилась Олимпиада в Атланте?

— Своеобразными условиями работы. У нас не было . Только аккредитации пишущих журналистов. Мы не могли снимать в микст-зонах, нам нужно было договариваться с чемпионами или призерами, чтобы они отошли и немножечко перетерли. Туннель легкоатлетического стадиона я не забуду никогда — я провел там очень много времени. Московские переходы и то приличнее выглядят, чем тот бетонный туннель, разве что фекалиями не пахло.

Пробежала Мастеркова — и ждешь ее. А у нее допинг-контроль. Из развлечений в туннеле — только автомат с газировкой. Стоял я там, стоял, от нечего делать столько воды выпил, что с удовольствием сдал бы допинг-контроль за троих. А уйти нельзя. Ждем Мастеркову. Самая каторга была, когда пришли ходоки после пятидесяти километров. Эти сдавали допинг-контроль особенно долго.

— Летом 1996-го ты впервые оказался в США ?

В Филадельфии мы сняли красоты города и микст-зону. Еще я Бобби Кларка видел. Он проходил мимо, я сказал: «Hello», он остановился, и я спросил мелочь не для камеры.

— Слушай, это вы модники, а я ношу только то, что на меня налезло. Я не хотел именно ее ( хотя что, если не «Дакс», мне носить?), просто именно она налезла на меня в магазине Big and Tall в Нью-Йорке.

— Чем ты занимался на ЧМ-1998 во Франции?

— Три раза в день выходил в эфир из парижской студии с черной Эйфелевой башней на фоне ( жаль, она не сохранилась). Николай Николаевич Малышев, спортивный продюсер Первого канала, принес два или три билета на матч за третье место, а я на том чемпионате не был ни на одной игре и решил, что уж не ради матча за третье место я потеряю эту девственность и отдал билеты ребятам, остался в студии.

А в первый день ЧМ-2006 ехал во Франкфурт на матч Англия — Парагвай. Со мной был Кирилл Пупшев. Накануне — только приехали, заселились, не то чтобы сильно, но выпили. На следующий день — в машине — я посмотрел назад, а Кирюха не спит: «Чего не спишь? сел на попу и комментирую, а тебе бегать по жаре». — «Волнуюсь. Я сегодня первый раз окажусь на матче чемпионата мира». — «Не ссы. Я тоже».

Во Франции по первости было очень весело. Мы ухахатывались каждый вечер. У нас есть оператор, значительно старше нас. Очень уважаемый нами человек, но воспитан в Советском Союзе, а тогда мечтой любого оператора было уехать в корпункт за рубежом или в загранкомандировку. И вот наш друг был на этом слегка повернут. Он безумный шоппер. Помногу не покупает, но все время идет в магазин. У него советская страсть к любой халяве. В тот день на съемке с ним был Илья Казаков. Перед стадионом раздавали, оператор сказал Казакову: «Илья, постой тут минуточку». Он подошел, ему вручили флакончик, он показал на Илью — нас двое, давай еще.

Оказалось, таким образом наш оператор разжился кремом для эпиляции ног.

— Здорово.

— В первый день у нас был единственный вечер, чтобы отметить приезд — назавтра многие разъезжались по разным городам. Естественно, мы «дали». Закончилось все в семь утра под Нотр-Дамом. Мы описали там несколько кругов и поехали по городу всей бандой. Думаю, со стороны — ну так, теоретически — это могло выглядеть странно. Едут три машины, музыка орет, окна открыты, всем весело. И вот наша кавалькада останавливается на светофоре, все в одном, правом ряду, а в левом подъезжает полицейский автомобиль. А человеку, сидевшему у нас за рулем, вести машину уже совершенно точно было нельзя. Пауза. У полицейских открывается окно. Проходит секунда. И тут они начинают подпрыгивать на попе под нашу музыку — тыц, тыц. Загорелся зеленый и мы поехали дальше. Это было абсолютное волшебство.

Потом я был в Париже на финале Лиги чемпионов — 1999/2000 «Реал» — «Валенсия», обошел места, так сказать, боевой славы. Поехал на станцию метро, где мы жили, зашел на завтрак в самое обычное сетевое кафе — меня там узнала хозяйка. На обед поехал в ресторан при телецентре. Меня там тоже узнали. Во время чемпионата мира я там к устрицам пристрастился. Чтобы не выглядеть пижоном, устрицы там очень дешевые. Место называется «Медные кастрюльки». В июне-июле 1998-го франк странным образом был равен рублю: можно было заплатить 150 рублей и устриц тебе приносили бесконечно много — сколько съешь, столько и принесут. Каждый день мы обедали устрицами. Потом правда бросили — уж больно они тестостероновые. Все-таки женщин с нами не было, а для Булонского леса мы тогда не очень созрели, еще не были такими испорченными.

— Твои самые интересные встречи на Евро-2004?

— Половину времени в Португалии я провел с Питом де Фиссером, про которого ты писал. Он просто ходячая энциклопедия — чеха Мареша, игравшего тогда за «Зенит», знал со времен «Богемианса». Еще я на своем странном английском пытался выяснить у него, чем Петр Чех лучше Андреаса Исакссона. Я тогда не понял, но потом увидел. Про Анатолия Вассермана говорят: если интернет погибнет, у него из головы можно будет все скачать заново. Вот Пит знает про футбол все. При этом он не кабинетный работник, везде мотался, в 2004-м был уже довольно нездоровым человеком, но на пике борьбы с раком ездил на юниорский чемпионат в Гамбию.

С Питом мы познакомились на яхте Романа Абрамовича, куда меня однажды занесло случайным ветром. Был скромный домашний ужин. Утка запеченная. А после я уехал, потому что мне в Лиссабоне было где жить. Наутро я прочел, что Абрамович снял для ужина самый дорогой ресторан Лиссабона, специально украсил его цветами, и что он всегда ездит с женой в разных машинах, чтобы не подвергать свои жизни опасности. Мне стало интересно, откуда это берется, потому что это было абсолютной неправдой. Там было много папарацци, и только идиот мог не заметить, что Абрамович с женой ездят в лимузине вместе.

На все матчи Абрамович снимал две ложи, потому что иногда к нему приезжали гости. А когда гостей не было, он отдавал все свободные места обслуживающему персоналу: горничным-филиппинкам, работавшим на яхте, матросам, водителям.

— В Португалии ты впервые оказался на яхте?

— Эка невидаль. Но на такой красивой и большой — пожалуй, да. Я там даже кепку спер. Пришел в ней на футбол, Герман Ткаченко спросил: «Ты ее на яхте Романа взял? я заметил, он к тебе охладел». Шутка.

С Германом мы и сейчас очень близкие друзья. Герман и Дима Иванов мне очень сильно помогли, когда у меня были проблемы со здоровьем. Я им буду по гроб жизни обязан. Перед Олимпиадой в Сочи мне нужно было сделать операцию — благодаря Герману и Диме я смог ее сделать в Германии. Я их об этом не просил, они просто знали, что у меня есть проблемы, и предложили мне помощь. Был еще третий человек, но он не так известен.

— С Абрамовичем ты познакомился, когда он купил «Челси»?

— Да, Алексеич Венедиктов убедил Абрамовича, что нужно объяснить людям эту покупку, и я попал в число редакторов, приглашенных на встречу в «Миллхаусе», через дорогу от «Балчуга». Роман пришел с Германом. Там было человек пятнадцать, кроме меня, причем все спрашивали Абрамовича не о «Челси», а о Ходорковском, которого посадили. Редакторы спросили, что хотели, и собрались уходить, а у меня все-таки было несколько вопросов о футболе. В итоге мы еще минут двадцать трепались. Роман признался: он даже не представлял, что покупка «Челси» вызовет такой эффект.