"КАЗАНСКАЯ ИКОНА БОЖИЕЙ МАТЕРИ"

О Пресвятая Госпоже Владычице Богородице! Со страхом, верою и любовию припадающе пред честною иконою Твоею, молим Тя: не отврати лица Твоего от прибегающих к Тебе, умоли, Милосердная Мати, Сына Твоего и Бога нашего, Господа Иисуса Христа, да сохранит мирну страну нашу, да утвердит Церковь Свою святую да незыблему соблюдет ю от неверия, ересей и раскола. Не имамы бо иныя помощи, не имамы иныя надежды, разве Тебе, Пречистая Дево: Ты еси Всесильная христиан Помощница и Заступница. Избави всех с верою Тебе молящихся от падений греховных, от навета злых человек, от всяких искушений, скорбей, бед и от напрасныя смерти; даруй нам дух сокрушения, смирение сердца, чистоту помышлений, исправление греховныя жизни и оставление прегрешений, да вси благодарне воспевающе величия Твоя, сподобимся Небеснаго Царствия и тамо со всеми святыми прославим Пречестное и Великолепое Имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь.

• Все записи
• Записи сообщества
• Поиск

"Когда этих бабушек слушаешь – как будто жития святых читаешь"

Скажу честно, если бы мне эти истории рассказал кто-то другой, я бы, возможно, многому не поверила бы. Но отца Анатолия мы с мужем знаем давно и хорошо и очень его любим. Поэтому я, конечно, удивлялась, но ни секунды не сомневалась, что так оно и было. Показать полностью.

"Когда этих бабушек слушаешь – как будто жития святых читаешь", - говорил мне в эту мою поездку на Украину отец Анатолий, наш знакомый местный батюшка. Да что там знакомый, просто близкий друг.

Мы ехали в село Великая Знаменка, где он служит, и отец Анатолий увлеченно и с большой нежностью рассказывал о своих стареньких прихожанках, с которыми собирался меня познакомить, и которым уже за 90 лет.

"По ним пройдешься, пообщаешься - и прямо благодати наберешься, - говорил он. - У них все по-настоящему - вера, добро, любовь. Мы у этих людей живем взаймы, понимаешь? Пока они с нами, светят нам, греют, молятся, пока духовный опыт с нами разделяют, в этом мире еще что-то хорошее происходит".

Дед в фартуке и нецензурная браньБабушка Маша. Она давно похоронила мужа, а потом и сына, который ее досматривал. И сама уже два раза собиралась умирать. Звала отца Анатолия ее "напоследок" исповедовать и причастить, но жива до сих пор. Перед одной из своих "смертей" она и рассказала эту историю.

. Мария родилась и почти всю жизнь прожила в Знаменке. Родители у нее были верующими. В советское время их местный храм, как и многие, был разрушен, и семья ходила на службы в соседнее село - Каменку.

Гонения на церковь усиливались, антицерковная пропаганда тоже, и когда Маша стала подростком, то в храм уже не ходила.

В послевоенное время девушка уехала в Запорожье - работать на завод. Атмосфера в среде, куда попала Маша, была не из лучших. "Все сквернословили и много еще чего делали, - вспоминает она. - Постепенно я тоже втянулась, привыкла ругаться "по-черному", вообще научилась нехорошему".

Вскоре Мария вышла замуж и родила ребенка. После родов возникли сильные осложнения. И через какое-то время она уже не могла ни есть, ни вставать с кровати. Машу перевели в отдельную палату для безнадежных - умирать.

"Сначала медсестра заходила чем-то мне помочь, а потом перестала. Иногда только заглядывала проверить - жива ли я еще".

Однажды дверь в палату Марии открылась и вошел какой-то "дед в фартуке".

"Дитятко, тебе тяжело?" - спросил он девушку. "Тяжело". "Ну ничего, вставай, вот тебе тапочки, и иди за мной". "Да как же я пойду? - удивилась Маша. - Я даже сесть сама не могу. Умираю я". "А я тебе помогу", - говорит старичок.

Он взял Марию за руку, поднял с кровати, довел до двери, открыл.

"А вместо коридора - дорога, небо и храм, - вспоминает она. - Завел старик меня в притвор, а там две двери в разные стороны".

"Хочешь посмотреть, что за этими дверями?" - спрашивает. "Хочу!".

Открыл дед одну дверь - там свечи горят, иконы, и как будто ангелы поют. И радость и спокойствие необыкновенные. "Нравится?". "Нравится, дедушка!"

Открыл вторую. А там тьма и копошение какое-то. И страх оттуда леденящий. У Марии внутри все обмерло от ужаса. "А здесь нравится? Хочешь сюда?" "Нет!" "Так знай, кто сквернословит, сюда попадает", - сказал старичок.

Потом отвел Машу обратно в палату, посадил на кровать и вышел. И тут же медсестра заходит. "Ты как села?!? Ты же того. этого. ".

"Меня дедушка с бородой и в фартуке посадил. Он меня и в храм водил". "Какой дедушка? Профессор наш?" - спрашивает медсестра, а сама с подозрением посматривает на нее - все ли с головой в порядке.

Позвали профессора. Он осмотрел - все хорошо, температура в норме . "Кушать хочешь?" - спрашивает. "Очень хочу!".

Вскоре Марию выписали. А еще через некоторое время она с семьей поселилась в своём родном селе и как-то попала на службу в храм, куда ее мать водила девочкой.

"А там с правой стороны - дед в фартуке, тот самый, - радостно говорит она. - А потом я узнала, что это не просто дед, а Серафим Саровский. И не фартук у него, а епитрахиль".

"После этого случая бабушка Маша (а тогда ещё просто Мария) из храма уже ни ногой, не смотря ни на какие гонения, - рассказывает отец Анатолий. - Кем только там не работала. А потом и церковь в нашей Знаменке восстанавливала и открывала. Пока были силы, все там делала. А сейчас все спрашивает меня: "Батюшка, когда же я умру?". А я ей отвечаю: "Бабушка Маша, не умирайте, лучше помолитесь за нас". Ведь это люди, молитвами которых мы живём. "

Свадьба по-партийномуБабушка Ксения совсем неграмотная. Но ещё в детстве многие молитвы знала наизусть. Родители всегда брали девочку с собой в храм. Да и дома у них много молились, и часто кто-нибудь из взрослых читал вслух Писание.

Когда была молоденькой девушкой, полюбила парня, Сергея. И он её. Тянуть долго не стал - пришёл свататься. И все бы хорошо, но семья жениха была неверующей. Более того, сам Сергей - партийный работник. А отец вообще из комиссаров. Родители же Ксении категорически отказались выдавать дочку замуж без венчания.

"Папаша-комиссар попыхтел-попыхтел, а потом, скрипя зубами, согласился, - вспоминает старушка. - Расписались. Но когда подъезжали к церкви, он на подножку стал и никого из машины не выпустил. Обманул нас. Приехали домой. Как я горько плакала! Понимала, что без разрешения такого папы никто нас не обвенчал бы. Времена-то какие. "

Вскоре в семье родился первенец. И сразу заболел. Температура высокая, чахнет прямо на глазах. Врачи сказали: "Не жилец".

Тогда поехала Ксения в церковь в Каменку (в ту самую, где Мария увидела на иконе своего "деда в фартуке"). А там был мужичок чудаковатый. Все его звали "блаженный Никола".

"Я в церкву ту захожу, плачу, от слез ничего не вижу, - рассказывает бабушка Ксения, - а Никола спрашивает: "Чего ревешь?". "Так и так… Сынок помирает". "А вы венчаны? -спрашивает. - Вот как повенчаетесь - выздоровеет".

Я мужу сказала, свекрухе, она как-то договорилась, и нас тайно ночью батюшка обвенчал. А как повенчались, сразу температура у сына спала, кушать начал. И муж мой сказал: "Есть Бог!". Да так поверил, что партбилет порвал".

В 42-м Сергея забрали на фронт. "Он всю войну прошёл с верой и молитвой, - вспоминает бабушка Ксения. - А когда вернулся, говорил: "Как же не верить, если у меня вся гимнастёрка пулями изорвана, а я живой. По одежде "чикали", а меня не касались".

Но с войны муж вернулся не сразу. Когда брали Берлин, во время одного боя в дом, где они находились, попал снаряд. На него с товарищем упала стена, тот погиб, а Сергей оказался в госпитале.

Война закончилась, а муж все не возвращался. Ксения много плакала, боялась, что погиб или бросил. И однажды, как она рассказывает, ей во сне явилась Божия Матерь и говорит: "Подожди, скоро придёт". Так и случилось.

"Семья у нас была многодетная, жили трудно, но в Бога верили и ничего не боялись", - вспоминает бабушка Ксения. А некоторые все приставали: "Зачем вам это надо, сделай аборт и живи как нормальный человек". А мы только улыбались. Не понимали они нас. "

Но однажды, когда в очередной раз узнала, что беременна, Ксения начала унывать. "Может они правы?". Пока муж был на работе, решила съездить в больницу, сделать аборт.

"Прямо наваждение какое-то нашло, - говорит она. - В тот день погода стояла тихая, а только я ворота открыла - оттуда ураган. Меня аж во двор обратно задуло. Тут я в себя пришла и поняла, что хотела сотворить".

Отец Анатолий очень любит бабушку Ксению, старается почаще её навещать. "Знаешь, из-за чего она очень переживает? - спросил меня батюшка. - Из-за того, что раньше люди были добрые, а теперь часто каждый сам за себя. А тогда, рассказывает, во время войны и потом, если у кого коробок спичек был, на всю улицу делили. И хлеб тоже. И плачет. Жалеет нас".

Возвращение добраБабушке Параскеве 94 года.

"Недавно она сломала шейку бедра и, понимая, что возможно больше не встанет или даже умрет, она позвала меня к себе, - начинает новый рассказ отец Анатолий. - Мы долго беседовали и в итоге, я спросил, не держит ли она на кого-нибудь обиды. Оказалось, что эта почти 100-летняя старушка в жизни ни на кого не обиделась".

Бабушка Параскева (или баба Паша, как её называют) помнит, как отец с детства учил их всегда делать только добро - всем, любому человеку.

"Зашёл кто к нам во двор , нравится он нам, не нравится - приглашай в дом, - рассказывает она. - Не спрашивай - хочет он, или нет, а сразу накрывай стол, наливай чай".

Был у Паши в молодости случай. Почему-то невзлюбила её одна женщина.

"Клеветала на меня, говорила всем, что я такая-сякая. Мне соседи зачем-то передали. А смотрю как-то, идёт она с работы, и как раз мимо моего дома".

Параскева позвала свою обидчицу, пригласила в дом, напоила чаем, расспросила, как у неё дела. Женщина только глазами хлопала от удивления. А соседи потом у виска крутили: "Она ж про тебя гадости такие говорит, а ты ее чаем поишь".

"А я каждый раз так делала, когда она мимо моего дома шла. В конце концов, она прощения у меня попросила, и мы подружились".

У самой бабушки Паши в семье не все гладко. Внучка непутевая. Вышла замуж, а потом мужа Николая бросила и уехала с другим.

Парень дошел до отчаяния, чуть руки на себя не наложил. Но бабушка Параскева его всегда к себе звала, утешала. Спасла от отчаяния. Когда Николай решил опять жениться и дом купить, она деньгами помогла, хотя, считай, он ей никто уже - бывший муж внучки.

А когда баба Паша шейку бедра сломала, отец Николая, Иван, узнав об этом, ей и продукты, и деньги привёз. Навещает часто. Хотя в селе его недолюбливают и считают "жмотом". Но не забыл Иван, как Параскева сыну его помогла.

"Да и какой Иван плохой человек, если так обо мне заботится", - удивляется старушка.

"А ещё она часто повторяет, что если с человеком по добру поступать, то Бог никогда не оставит, - говорит отец Анатолий. - Так отец её учил. Что добро всегда рождает другое добро. И так она просто обо всем этом рассказывает, что видишь, что для человека это жизненный принцип, он по-другому не умеет. "

Бабушка-хулиганка и половина хлебаБаба Шура - местная "хулиганка". Весёлая и разбитная. К отцу Анатолию обращается исключительно "на ты". И вообще - с ним запанибрата.

Рассказывает, что в семье их было девять детей.

"Я родилась самая слабая. Времена были голодные, кормить нас было практически нечем. А тут я ещё и заболела. Лежу-умираю, а мамка рядом сидит - плачет". Вдруг в дом заходит священник. Просит поесть. "Мамка достала, что было, отдала. А он спрашивает: "Чего плачешь?". "Да вот, дочка умирает". "Не умрет, - говорит батюшка, - ты у неё ещё на свадьбе гулять будешь. Дольше всех проживёт".

Так и получилось. Все братья-сестры бабы Шуры уже умерли, а она живёт. И все шутит и смеётся.

А бабушка Маша (не из первой истории, другая) тоже на всю жизнь запомнила поступок своей матери.

Детство у них тоже было тяжёлое. Как, собственно, почти у всех тогда. Часто дома вообще было нечего есть.

“Однажды мама только булку испекла, поставила остывать, - рассказывает она, - заходит какой-то старичок. А мы, дети, сидим, ждём покушать". "Мир вашему дому", - приветствует старик. Рассказывает, что с пути, просит поесть. "Мама половину хлеба отрезает, ему отдаёт, - вспоминает бабушка Маша. - А он благодарит и говорит: "Как бы тяжело ни было, в вашем доме с голоду никто не умрет". И ушёл. Мы за ним выбежали, смотрим - а нет никого. Только соседи на лавочке сидят. "Где дедушка, который от нас вышел?" - спрашиваем. А они плечами пожимают: "Не было никакого дедушки".

Но как старичок сказал, так и получилось.

"Многие тогда с голоду умерли, а у нас всегда с этого дня дома хлеб был. И с другими еще хватало делиться".

Мы с отцом Анатолием немного помолчали. Наверное, он думал о своих любимых бабушках. А я мечтала поскорее с ними познакомиться. Что вскоре и произошло. И они мне все это подтвердили и много чего еще рассказали. Но это уже другая история.

"У этих людей добро в крови, - заговорил опять отец Анатолий. - Потому что Господь для них по-настоящему есть. Они для него живут. И для людей. И столько они в жизни всего видели и знают - горе, смерть, чудо, милость Божию, что понимаешь, что с их уходом мы потеряем целый мир. Потому что этого сейчас уже нет. Мы другие. ".

Я просыпаюсь от резкого света в комнате: голый какой-то свет, холодный, скучный. Да, сегодня Великий Пост. Розовые занавески, с охотниками и утками, уже сняли, когда я спал, и оттого так голо и скучно в комнате. Сегодня у нас Чистый Понедельник, и все у нас в доме чистят. Серенькая погода, оттепель. Капает за окном — как плачет.Показать полностью. Старый наш плотник — «филёнщик» Горкин, сказал вчера, что масленица уйдет — заплачет. Вот и заплакала — кап… кап… кап… Вот она! Я смотрю на растерзанные бумажные цветочки, назолоченый пряник «масленицы» — игрушки, принесенной вчера из бань: нет ни медведиков, ни горок, — пропала радость. И радостное что-то копошится в сердце: новое все теперь, другое. Теперь уж «душа начнется», — Горкин вчера рассказывал, — «душу готовить надо». Говеть, поститься, к Светлому Дню готовиться. <…> Отворяется дверь, входит Горкин с сияющим медным тазом. А, масленицу выкуривать! В тазу горячий кирпич и мятка, и на них поливают уксусом. Старая моя нянька Домнушка ходит за Горкиным и поливает, в тазу шипит, и подымается кислый пар, — священный. Я и теперь его слышу, из дали лет. Священный… — так называет Горкин. Он обходит углы и тихо колышет тазом. И надо мной колышет. — Вставай, милок, не нежься… — ласково говорит он мне, всовывая таз под полог. — Где она у тебя тут, масленица-жирнуха… мы ее выгоним. Пришел Пост — отгрызу у волка хвост. На постный рынок с тобой поедем, Васильевские певчие петь будут — «душе моя, душе моя» — заслушаешься.

Незабвенный, священный запах. Это пахнет Великий Пост. И Горкин совсем особенный, — тоже священный будто. Он еще до свету сходил в баню, попарился, надел все чистое, — чистый сегодня понедельник! — только казакинчик старый: сегодня все самое затрапезное наденут, так «по закону надо». И грех смеяться, и надо намаслить голову, как Горкин. Он теперь ест без масла, а голову надо, по закону, «для молитвы». Сияние от него идет, от седенькой бородки, совсем серебряной, от расчесанной головы. Я знаю, что он святой. Такие — угодники бывают. А лицо розовое, как у херувима, от чистоты. Я знаю, что он насушил себе черных сухариков с солью, и весь пост будет с ними пить чай — «за сахар».

— А почему папаша сердитый… на Василь-Василича так? — А, грехи… — со вздохом говорит Горкин. — Тяжело тоже переламываться, теперь все строго, пост. Ну, и сердются. А ты держись, про душу думай. Такое время, все равно как последние дни пришли… по закону-то! Читай — «Господи-Владыко живота моего». Вот и будет весело.

И я принимаюсь читать про себя недавно выученную постную молитву. В комнатах тихо и пустынно, пахнет священным запахом. В передней, перед красноватой иконой Распятия, очень старой, от покойной прабабушки, которая ходила по старой вере, зажгли постную, голого стекла, лампадку, и теперь она будет негасимо гореть до Пасхи. Когда зажигает отец, — по субботам он сам зажигает все лампадки, — всегда напевает приятно-грустно: «Кресту Твоему поклоняемся, Владыко», и я напеваю за ним, чудесное: И свято е… Воскресе-ние Твое Сла-а-вим!

Радостное до слез бьется в моей душе и светит, от этих слов. И видится мне, за вереницею дней Поста, — Святое Воскресенье, в светах. Радостная молитвочка! Она ласковым счетом светит в эти грустные дни Поста.

Мне начинает казаться, что теперь прежняя жизнь кончается, и надо готовиться к той жизни, которая будет… где? Где-то, на небесах. Надо очистить душу от всех: грехов, и потому все кругом — другое. И что-то особенное около нас, невидимое и страшное. Горкин мне рассказал, что теперь — «такое, как душа расстается с телом». Они стерегут, чтобы ухватить душу, а душа трепещет и плачет — «увы мне, окаянная я!» Так и в ифимонах теперь читается.

— Потому они чуют, что им конец подходит, Христос воскреснет! Потому и пост даден, чтобы к церкви держаться больше, Светлого Дня дождаться. И не помышлять, понимаешь. Про земное не помышляй! И звонить все станут: помни… по-мни!.. — поокивает он так славно. В доме открыты форточки, и слышен плачущий и зовущий благовест — по-мни… по-мни… Это жалостный колокол, по грешной душе плачет. Называется — постный благовест. Шторы с окон убрали, и будет теперь по-бедному, до самой Пасхи. В гостиной надеты серые чехлы на мебель, лампы завязаны в коконы, и даже единственная картина, — «Красавица на пиру», — закрыта простынею.

В буфете остались самые расхожие тарелки, с бурыми пятнышками-щербинками, — великопостные. В передней стоят миски с желтыми солеными огурцами, с воткнутыми в них зонтичками укропа, и с рубленой капустой, кислой, густо посыпанной анисом, — такая прелесть. Я хватаю щепотками, — как хрустит! И даю себе слово не скоромиться во весь пост. Зачем скоромное, которое губит душу, если и без того все вкусно? Будут варить компот, делать картофельные котлеты с черносливом и шепталой, горох, маковый хлеб с красивыми завитушками из сахарного мака, розовые баранки, «кресты» на Крестопоклонной… мороженая клюква с сахаром, заливные орехи, засахаренный миндаль, горох моченый, бублики и сайки, изюм кувшинный, пастила рябиновая, постный сахар — лимонный, малиновый, с апельсинчиками внутри, халва… А жареная гречневая каша с луком, запить кваском! А постные пирожки с груздями, а гречневые блины с луком по субботам… а кутья с мармеладом в первую субботу, какое-то «коливо»! А миндальное молоко с белым киселем, а киселек клюквенный с ванилью, а…великая кулебяка на Благовещение, с вязигой, с осетринкой! А калья, необыкновенная калья, с кусочками голубой икры, с маринованными огурчиками… а моченые яблоки по воскресеньям, а талая, сладкая-сладкая «рязань»… а «грешники», с конопляным маслом, с хрустящей корочкой, с теплою пустотой внутри!.. Неужели и т а м, куда все уходят из этой жизни, будет такое постное! И почему все такие скучные? Ведь все — другое, и много, так много радостного. Сегодня привезут первый лед и начнут набивать подвалы, — весь двор завалят. Поедем на «постный рынок», где стон стоит, великий грибной рынок, где я никогда не был… Я начинаю прыгать от радости <…>

Иван Шемлев "Лето Господне"гл. Великий пост. Чистый понедельник